Дополнения и черновики к Небесному принцу

В просторных светлых коридорах всегда пахнет свежестью и стерильностью. Не важно, как часто Онода сюда возвращается, он не может привыкнуть к этому запаху, не может перестать обращать на него внимание. Свежесть и стерильность приходят болезненным напоминанием, будоражат расшатанную нервную систему, словно повторяют, нашептывают о неизбежном. Все в больнице оповещает его об одном и том же. Всегда одинаковое Времени-осталось-мало. Возможно-ты-спасешь-его. Это-если-случится-чудо. Возможно-потеряешь-навсегда. Навсегда — слишком громкое слово. Оно убивает немощную надежду, разрушает хрупкие шансы. Такое слово определенно не знает жалости и милосердия. Но за таким безжалостным словом, за осточертелым запахом стерильности и свежести, которые его приносят, всегда есть кое-что важное. Поддерживающее. Заставляющее вспомнить во всех красках, за что он сражается так много лет. Эту палату Онода знает до последней трещинки на стенах, до последнего болтика в неуютных кроватях с металлическими изголовьями. Он бы мог в ней поселиться. Он бы мог остановить время, только если бы это значило никогда не приближаться к слову Навсегда на опасную короткую дистанцию. Алгоритм всегда одинаков. Закрыть дверь, сбросить верхнюю одежду, подойти и нежно обнять. С осторожностью. Игнорируя, задавливая внутри себя порожденное страхом желание сжать покрепче, до боли и глухого стона, который вырвется из чужого горла. Как-спалось-сегодня? Тебя-не-тошнило? Вопросы всегда одни и те же. Хорошо, если Манами улыбается чуть менее наигранно, чем обычно. Это знак того, что день начался не так уж и плохо. Типа можно ненадолго расслабиться. Дать себе передышку. Онода не о передышках мечтает, а о том, чтобы Манами прожил самую долгую и самую счастливую жизнь из всех возможных. Запах свежести и стерильности ассоциируется со смертью и холодом. Но Манами пахнет жизнью. Фруктовым шампунем, чей аромат запутался в его мягких, непослушных волосах — Онода зарывается в пряди носом и замирает, чтобы не пропустить ни одной сладкой нотки, — тыквенным соком, который был на завтрак, который так навязчиво напоминает о школе, — Онода крадет поцелуй Манами, почти целомудренно прижимаясь к его губам своими, впитывая ностальгические неуловимые вспышки. Знаешь, иногда я вспоминаю тот поразивший меня рассказ об одной волшебной вещице, — почти озвучивает свои мысли Онода. Я слышал об этом очень давно, но все еще хорошо помню. Если бы у меня был маховик времени, я бы использовал его каждый раз, как только заканчивается ночь, — почти говорит Онода, не произнося вслух ни слова, потому что страдание нельзя кормить несбыточными мечтами. Я бы переживал один и тот же день с тобой бесконечно, но главное — с тобой. Манами бы придумал способ пошутить, скажи Онода ему такое. Закрылся бы на тысячи замков, как он любит; сказал бы, что у Сакамичи очень занятные фантазии. А может быть, Манами бы расстроился. Опустил бы свои небесно-ясные глаза, сжал бы губы покрепче, лишь бы не выдать их дрожь, как это всегда бывает перед тем, как слезы чертят влажные линии на краснеющих щеках. Манами вообще... обожает быть непредсказуемым. В этот день он тоже слегка необычный. Ластится больше, чем в прошлые разы, тычется носом Оноде в шею и вдыхает так прерывисто, что тело Оноды на миг немеет, а потом пускает легкое волнующее чувство по всей коже. Глупо спрашивать, что случилось, — у Манами может быть сотня причин, а может быть ни одной. Он бесподобный лжец и великолепный провокатор, поэтому если хочешь получить истину, ищи ее сам. Онода обещает себе сделать это потом, потому что сейчас мозги слишком плывут, а от представления о том, чем может закончиться эта невинная ласка, начинает покалывать кончики пальцев. Это не лучшее место. Определенно не лучшее, но отказать он ни за что не осмелится. Он позволяет и не сопротивляется, когда Манами вдруг перехватывает его запястье и направляет руку прямо под одеяло. Онода чувствует жесткость пижамной рубашки, на секунду сдавливает пальцами сквозь нее талию и уже сам скользит к пояснице, а потом вниз. Чтобы приподнять ткань, чтобы коснуться оголенной кожи над резинкой штанов. Там Манами такой горячий, что хочется застонать от нетерпения. От желания затрогать его всего, а потом зацеловать каждый сантиметр тела. Это не лучшее место. Онода так и остается, сидя на краю кровати, держать руку под одеялом, держать зубами нижнюю губу Манами, склонившись над ним и ловя его рваные вздохи возбуждения. Не открывая глаз, Онода пытается воспроизвести в своей памяти яркую табличку правил посещения, которую он несколько раз изучил между четвертым и пятым курсом Хогвартса. Некоторые правила он помнит очень хорошо. -Все навещающие пациентов обязаны покинуть больницу Св. Мунго до девяти часов вечера; -Запрещается приносить с собой в больницу Св. Мунго опасные зелья и опасные ингредиенты; -Запрещается приносить с собой в больницу Св. Мунго предметы и заколдованные артефакты, способные навредить посетителям и пациентам больницы... Все в таком духе, знаете. Онода вообще не думал, что ему придется вспомнить об этом. Было ли там что-то о том, что он делает сейчас? Ему стоило бы запереть дверь Колопортусом. Хотя бы. Приличия ради. Или хотя бы все-таки сказать нет. Но как он может? И дело даже не в том, что он сам хочет безумно. Дело в том, что Манами, наверное, заслуживает исполнения любой его прихоти. Просто так. Просто потому что он — это он. И если он желает, чтобы Онода залез ему в штаны и хорошенько отдрочил прямо в палате чертовой больницы, какой смысл запрещать ему это маленькое желание? В конце концов, в борьбе со страданием все средства хороши, а такое средство Оноде даже очень по душе. Он получает подтверждение своей догадке быстро. Прослеживает его по очевидным действиям. По тому, как Манами слегка ерзает. По тому, как Манами цепляется дрожащими от возбуждения пальцами за его волосы на затылке и тянет короткие пряди. В этом его жесте столько немого я-хочу-тебя, что Онода и сам почти моментально твердеет, желая ответить на просьбу прямо сейчас, незамедлительно. Поэтому он и распаляется. Двигается уже настойчивее, жарче. Резинка пижамных штанов такая располагающе мягкая и податливая. Ладонь проскальзывает под нее с легкостью, оглаживает нежную кожу бедра, и Оноде на мгновение хочется засмеяться. Потому что под пижамными штанами ничего нет. Вообще. Мысль о том, что этот страстный порыв не спонтанен, не надолго занимает его голову. Манами ждал его. Наверняка хотел его поддразнить. Может, ему приснился характерный сон и он хотел потрогать себя, а потом решил, что лучше дождаться его. Чтобы выкрутить ощущения на максимум. Взять от них так много, насколько это вообще бывает. Ну и как тут отказать? Онода думает, что это совершенно и точно невозможно. Онода бесконтрольно сдавливает пальцами упругую ягодицу, мучается от желания содрать эти штаны к чертовой матери вообще, а потом, наверное, расположившись между ног Манами, вылизать его бедра и самозабвенно отсосать ему. Для исполнения такой фантазии не хватает лишь смелости, поэтому Онода довольствуется самым малым. Он словно бы не забывает держаться за нить, связывающую его с реальностью. Держать в уме то, что дверь все еще не заперта, а они все еще в больнице Св. Мунго. Если он услышит, как палату решает посетить один из целителей, у него останется возможность спасти ситуацию, ведь вытащить руку и надежно укрыть Манами одеялом можно сделать гораздо быстрее, чем выпутаться из кольца его бедер, обхвативших шею. Бедра у него, кстати говоря, тоже очень горячие. Онода шумно дышит, когда свободность пижамных штанов позволяет ему почти беспрепятственно соскользнуть ладонью с охрененной задницы ниже. Манами сцепляет руки вокруг его плеч, освобождается от поцелуя и шепчет в щеку едва слышно потрогай-меня-еще-пожалуйста-я-так-сильно-хочу-этого. Да. Конечно. Всегда да. Онода проводит по его спутанным волосам свободной рукой, второй — сжимает затвердевший член, и Манами льнет к нему, пытаясь прижаться плотнее. Напрягается всем телом, роняет короткий стон удовольствия, запрокидывает голову на подушку. Онода не хочет отпускать его губы так скоро, но обходится поцелуями в шею. Наращивает темп, ожидая, что доведет свою любовь до жалобных всхлипов, и тогда уже будет все равно на весь этот список правил. Если результатом окажется возможность видеть Манами таким восхитительно-порочно-прекрасным, Онода готов нарушить все законы волшебного и магловского миров. Его ведет от этой мысли; от того, что Манами такой только для него, и Онода уверенно чувствует, что это одна из его причин сделать невозможное. Победить даже самого страшного врага — смерть. Когда Манами, достигнув оргазма, возвращает голову в прежнее положение, Онода собирает губами слезы его удовольствия, готовый клясться в вечной любви и преданности. Но в конце концов, не нужно прилагать никаких усилий, чтобы любить Манами. Это получается так легко и свободно, как взлет на метле прямо в небеса. Магия несет тебя ввысь, и тебе остается только наслаждаться. Убирая следы своей безропотной покорности волшебством, Онода прячет палочку обратно за пояс джинсов. На секунду — мучительно неловкую — ему кажется, что на табличке все-таки было подобное правило. Что-то вроде: -В больнице Св. Мунго навещающим запрещается мастурбировать пациентам.