Фаворит

      Таким поздним вечером в усадьбе было тихо: отходя ко сну, тушили свечи богатых люстр. Под ногами поскрипывало дерево полов, и Тоша всё ещё страшно переживал и нервничал, не зная, как себя держать: мялся весь, горбился, длинные руки всё норовил спрятать, да вот только шубу графскую пришлось оставить у выхода — вот и издёргался весь Тоша, кутаясь в старый армяк, словно никак не согреется. Да и когда тут согреться успеть?       Его провожатый — тот самый мужчина, с которым говорил Арсений Сергеевич, — молча вёл Тошу по коридору, держа в руках одну свечку. И чем далее уходили они вглубь дома, тем беднее становилось убранство: на стенах уже почти не встречались настенные канделябры, скудела мебель, и воздух становился холоднее оттого, что печь тут была истоплена хуже.       Тоша чувствовал, как его всего знобит, и крепко держал свои зубы. Уж очень было страшно показаться больным и даже голодным — пускай за весь день ничего-то в животе у Тоши и не было кроме жалкой корки хлеба.       Наконец, мужчина впустил Тошу в людскую — совсем холодную и необжитую, будто и не ночевали тут никогда.       — Чего глазами хлопаешь? Сядь.       Тоша послушно сел и снова весь задеревенел от пяток до макушки, сдерживая волну дрожи, но мужчина заметил это, и пламя свечки с упрёком сверкнуло на стеклах его очков. Вдруг, отставив свечу на старый комодик, мужчина достал из кармана какой-то врачебный аппарат: полую палку, расширяющуюся к одному концу воронкой.       — Это стетоскоп, — пояснил он, заметив в глазах Тоши не то удивление, не то ещё больший ужас, не то всё и сразу. Добиться понимания, правда, не удалось, тогда мужчина продолжил. — Я врач, Арсений Сергеевич сказал тебя осмотреть. Неужели тебя правда повозкой сшибло?       Тоша кивнул головой, совсем уже язык у него не работал.       — Болит чего?       Тоша замотал головой.       — Так с тобой каши не сваришь, — выдохнул мужчина. — А ну снимай одежду.       Комната будто стала ещё холоднее, и Тоша заранее покрылся предательскими мурашками, чувствуя, что страшно хочется кашлять, прямо до невозможности. И он всё старался скрыть это перед врачом, боясь, что его в таком случае из дома да тепла выгонят обратно на мороз. Не знал уж, Тоша, откуда мысль у него такая была, но жглась она чрезмерно.       Сырую одежду он стягивал тяжело — нижняя рубашка прилипла к спине, и Тоша долго выпутывался из своих рукавов, а как остался в одних штанах, так и снова сел на место. Тело не слушалось, поддаваясь волне болезненной судороги, от которой сводило челюсти — Тоша всё ещё сжимал их, чтобы не стучать зубами.       — Выпрямись, чего сидишь, как колесо проглотил? М-да уж… И где ж тебя такого Арсений Сергеевич нашёл? Счастье, что кости нигде не сломал, а синяки — не страшно.       Руки у врача были умелые и крепкие: пальцы ловко пробегали по худым ребрам, ощупали плечи и спину, надавив на парочку больных синяков. Тоша терпел прикосновения как мог, ощущая себя бестолковой собакой — вроде и для его же блага доктор вертит ему голову, заставляя рот открывать и язык высовывать, да вот только огрызнуться и вырваться жутко хотелось, совсем как дикому.       Только вот не мог Тоша, и без того занят был, сдерживая в себе кашель.       — Лопнешь, — отозвался на это доктор, хмурясь и приставив свою медицинскую палку широкой стороной к Тошиной груди. — Ну-ка, вдохни глубоко.       Тоша и вдохнул так, что в горле нестерпимо защекотало, держаться уже стало невозможно, и он страшно закашлял, согнувшись пополам.       — Ну вот и попался, — усмехнулся доктор, похлопав себя по карманам и вытащив записную книжку с привязанным огрызком грифеля. Хищно прищурившись и отклонившись к свечке, мужчина что-то быстро записал и захлопнул книжку, вновь пряча её в карман. — Ну-ка пойдём.       В груди, саднящей от кашля, все обмерло, и Тоша снова зажался, плотно сминая губы. Выгонят его, точно взашей погонят. Кому он нужен здесь? Поторопился Арсений Сергеевич, наверное, одумается сейчас, на дорожку пару копеек выделит и отправит в ночь искать обратный путь до Петербурга.       А там же снег, холод, так и помрёт Тоша, увязнув в сугробе. Всегда так бывало — всегда что-то плохое под хорошим хоронится.       Из людской Тоша выходил совсем бледный и жалкий: кашлять он всё ещё боялся, ссутулил плечи, стараясь казаться меньше, и не следил уж совсем, куда снова ведёт его доктор. На выход, знамо куда.       — Как зовут-то тебя? — неожиданно спросил доктор, и Тоша вздрогнул всем телом, вспоминая, как разговаривать: совсем язык не ворочался то ли от страха, то ли от болезни.       — Тоша.       — Антон, значит? — Тоша кивнул. Антоном его никогда не называли — хоть ростом он перегонял каждого прохожего на улице, лицо у него было детское, даже борода на нём не росла, да ещё и уши его лопоухие — мог и за дурачка совсем сойти с такой-то внешностью, а дурачкам полным именем называться не положено. Вот Тоша и привык. — Меня зовут Дмитрий Темурович, сейчас мы с тобой…       Тоша будто бы споткнулся обо что-то, даже голову поднял и удивлённо уставился доктору в макушку. Оказались они в новом коридоре, совсем не в том, через который Дмитрий Темурович привёл его к людской, и здесь приоткрытая дверь вела в кухню, где было жарко и душно от натопленной печки.       Немолодая полная женщина с круглыми красными, как свекла, щеками оказалась здесь хозяйкой и ловко хлопотала, даже несмотря на хромую ногу. На поднос она выложила пирожки на поздний ужин и готовила на вынос самовар с блестящим золотым пузом. Завидев на пороге гостей, женщина не улыбнулась — суровое у нее было лицо, хмурое, и маленькие тёмные, как у цыганки, глаза сверкнули так неодобрительно, что Тоша забоялся её сильнее, чем Дмитрия Темуровича.       — Акулина, как ваша нога, лучше? — начал доктор, входя в кухню. Тоша, совсем растерявшись, шагнул за ним и почуял, как жаром обдаёт лицо, а от запаха еды до одури кружит голову — так бы и упал в голодный обморок, мучимый обонянием, только страшно ведь было, страх его только в сознании и держал. — А я вот тебе Антона привёл, Арсений Сергеевич сегодня на него каретой наехал.       Тоша смутился немного — и что они про него как про щенка побитого разговаривают? Потом, правда, согласился — как про него ещё говорить? Арсений Сергеевич его как дворнягу бездомную подобрал, тут уж ничего не попишешь.       Акулина тем временем, разбираясь с чашками, вдруг ахнула и всплеснула руками, отчего сервизик тонко задребезжал.       — Как наехал! Каретой?! — лицо женщины смягчилось, и та обошла Дмитрия Темуровича, крепкой и горячей рукой схватила Тошу за предплечье, будто бы хотела оглядеть его с ног до головы, да только росту ей не хватало, и потому Акулина только руки ощупала ему от локтей до запястий, сжимая едва не до боли. — Бедный мальчик, бедный! А худой какой, батюшки, как же это так, Дмитрий Темурович? Как же так? С Божьей помощью не поломался мальчик, а худой-то какой, а высокий совсем как тросточка! А ну-ка садись, садись, милок, глаза у тебя как у волка голодные! Что ж такое, что ж такое!       Упираться было невозможно, Акулина быстро усадила Тошу за стол и налила в простенькую кружечку чаю из пузатого самовара, от души отсчитав пять душистых пирожков. Тоша, честно говоря, плохо понимал, как он ещё не разрыдался, медленно осознав, что выгонять его, по крайней мере, пока он не поест, никто не собирается.       — Вот и славно, Акулина, — усмехнулся Дмитрий Темурович, наблюдая, с каким ошарашенным лицом Тоша двумя руками обхватывает кружку чая и краснеет ушами, оживая в тепле. — Ты ему в людской постель приготовь и пару ведер с водой, пусть отмоется, а то смотреть жутко.       Тоша уже и слушать не мог наставлений, которые раздавал доктор, и Акулину тоже почти не слушал, которая вздыхала и ахала, всё диву даваясь, какой он худой и голодный — в пирожках, что позже кухарка отнесла на стол хозяину дома, оказалось настоящее мясо, и Тоша уже не мог с уверенностью сказать, что точно не плакал, пока их ел. От горячего чая прогревалось всё его нутро, и свербящему горлу стало легче, разве что кашель время от времени накатывал, сминая грудь в кулаке.       Не мог никак Тоша поверить своему счастью, всё казалось ему, что неправильно это и быстротечно: ведь каких-то пару часов назад грезил он только о непрогретом чужом углу, плохом ужине и зябкой унылой ночи. И думалось ему тогда совсем ни о чём — был он словно ни жив, ни мёртв.       А тут… Вытащили его как из омута: дурного, промокшего и ошарашенного, так бы там и потонул от большой своей удачи. Но обошлось как-то. Очухался, встряхнулся и захотелось плакать от чувств благодарности.       — Ох, милок, наелс-ся? — Акулина внесла пустой поднос обратно, криво улыбаясь, отчего её красные щёки слегка наплывали на глаза. — А ну пойди со мной. Пойди-пойди. Хозяйка про тебя, душу грешную, еще ни сном, ни духом — мне Дмитрий Темурович не велел про тебя болтать, покуда Арсений Сергеевич сам про тебя не расскажет.       Тоша, сперва сидевший на стуле, аккуратно поднялся — казался он себе неуместным и угловатым, боялся ненароком что-то испортить. Щёки у него и вправду горели, только вот непонятно: правда ли оттого, что разрыдаться хотелось, или просто кухня, как живая, жарилась и парилась. На хозяйку дома у Тоши мыслей совсем не хватило — испило его уже всего, выжало и опустошило.       Акулина завела его обратно в людскую, где горело уже больше свеч. Постель была застелена и сверху лежала стопка каких-то вещей. Женщина ещё раз всё поправила и развернулась, чтобы снова рассмотреть Тошу, у которого от сумрачных тёплых теней лицо стало болезненно-оранжевым и печальным.       — Ну шо ты, милой? Совсем худо? — участливо спросила она и дёрнула Тошу за рукав, чтобы тот прошёл и не стоял в проходе. Худо Тоше не было, однако чувствовал, что просто рассыпается весь по полу. — Ничего, щас Акулина тебе воду теплую принесёт — отмоешься и ляжешь. А ну-к!       Акулина оказалась женщиной сильной, потому как вертела уставшим Тошей как куклой: сама его на табуретку усадила, гадкую верхнюю рубаху стянула и пропала, велев ещё и обувку свою сымать. Как вернулась, так поставила перед ним два ведра, от которых поднимался лёгкий пар, и подала обмылок на разлохматившейся верёвочке.       — Топить на тебя баню хлопотно, вон через ту дверь выйдешь и помоешьс-ся, а то весь засаленный. Тебе тут и одежда на смену нашлась, правда, из мужиков у нас только конюх, но что уж теперь?       Тоша кивнул, и Акулина вышла, оставляя его одного. Вставать и идти было тяжело — на босу ногу пол казался кусачим и холодным, а указанная дверь и так вела на улицу, прямо на худое крылечко во дворе. Раздевшись совсем и не обращая внимания на успокоившийся ветер, Тоша сперва вымыл голову и руки, а потом опрокинул всё ведро на себя.       Тёплая вода обволокла на мгновение, и стылый воздух показался ещё более суровым. Тоша наспех отмылся вторым ведром с водой и быстро шмыгнул обратно в людскую, дрожа от холода и громко стуча зубами.       Одежда с чужого плеча плясала в руках, и влезал в неё Тоша кое-как, торопясь и путаясь. И, как только сладил с ней, мокрый лёг в постель и укутался одеялом, свернувшись в тугой калачик. Дрожь била его всё слабее, подушка пахла крахмалом, а мытые волосы — чуть-чуть тем обмылком, что Тоша, не глядя, швырнул обратно в ведро.       За дверью в людскую послышались глухие голоса, но Тоша лишь по-мальчишески сморщился, натянув одеяло по самую макушку — так сонно и мирно ему было в эту минуту, что не хотелось просыпаться и разгонять слегка вязкий, липкий уют, что ощущается при болезни и слабости.       Не слышал Тоша, что дверь приоткрылась, не вздрогнул от скрипа половиц под чужим ногами. Не заметил он и того, как кто-то затушил свечку, что ещё освещала комнату неровным светом, и не почувствовал прикосновение лёгкой руки к своим волосам, слегка царапнувшей лоб металлом тяжёлого перстня.       Видение уходило неслышно во тьме, оставляя Тошу засыпать, наверное, самым сладким из своих снов.