Фаворит

      Снов своих Тоша не запомнил, хоть и был уверен, что они ему снились, и потому, открыв глаза, долго не мог разобраться в своих ощущениях, словно бы ещё дремал.       Комната оплывала серым сумраком, скрадывая углы во тьме, и Тоша неловко выпутал голову, почуяв, как стылый воздух облизывает ему кожу, и тут же вздрогнул, плотнее сбившись под одеялом.       Впрочем, холод скорее взбодрил, чем отпугнул, и Тоша острее осознал, где ему посчастливилось проснуться: впервые вокруг не пахло помоями и смрадом тел, никто не переругивался за тонкими стенками, не ходил в тяжёлой обуви по липкому скрипящему полу, и нигде не плакали голодные дети, до хрипа срывающие голоса.       От непривычной тишины, окутавшей людскую, Тоше казалось, что на самом-то деле это он оглох, или то, что неловко выдохнув, а может даже только повернувшись, пропадёт всё, испарится, и найдёт себя Тоша на дубовой лавке кабака. Ежели и так, ворочаться Тоша пробовал и слышал, как поскрипывает под ним кровать, однако ни комната, ни витавшая тишина никуда не девались, и Тоша наконец-таки встал.       Самочувствие, в отличие от вчерашнего предболезненного состояния, было вполне сносным — неприятно тянуло рёбра и руки, что вчера Тоша ушиб, но в голове было совсем ясно и прозрачно. Кашель не донимал вовсе, да только горло слегка зудело и в лёгких ещё копилась неприятная вязкость.       Старую свою одёжу Тоша так и не нашёл, оставшись в той, что принесла ему Акулина. Свободная рубаха, хоть и подходила по росту, норовила свалиться с одного плеча и не покрывала ему запястий. Штаны пришлось утягивать на поясе верёвкой, чтобы тоже не соскочили, а сапоги с чужой ноги — единственное, что неожиданно пришлись Тоше впору.       Дом молчал, и Тоша разумно предположил, что ещё рано. Благородные люди вообще редко вставали ранее полудня, только ежели не спешили на службу в церковь во время великих празднеств. Выходить из людской вдруг боязно стало и неловко — чужим он тут был, никому по сути ненужный. Вчера приняли радушно, но сегодня — уже совсем иное дело.       Так может и уйти себе тихо, не прощаясь? Выскользнуть за порог и побрести обратно к Петербургу? Метель за окном вроде стихла, рассвет только занимается, а Тоше только бы армячонок свой отыскать с шапкой, да фьють за порог — будто бы и не было его никогда.       Мысль эта была колючей и холодной как снежинка, упавшая на раскрытое сердце — страшно уж не хотелось её слушаться, да вот только наверняка придётся. Не верил Тоша, что его оставить при усадьбе могли — кому он тут сгодится? За лошадьми он и в жизни своей не ходил и не ухаживал, кашеварить ему — только горшки хозяйские разбивать да Акулине у печки мешаться, по дому мелкие поручения выполнять — так ведь кого угодно на это дело можно подрядить, кто ловчее да головастее. Нет, не уживётся здесь, прогонят.       Значит, уходить надобно, пока совсем не рассвело.       Тоша воровато вышел из людской, прислушиваясь — тихо было совсем, безлюдно, и стылая серость, ещё не разогнанная утренним солнцем, растекалась в коридоре от стены до стены. Он мягко прошёл вперёд, вспоминая, как вёл его Дмитрий Темурович от людской до выхода, и вдруг понял, что совсем не знает, куда идти. Не до того ему вчера было, и не в том расположении он был, чтобы осматриваться.       — Антошка! — окликнула Акулина со спины с облегчённым придыханием, и Тоша немедленно обернулся, вжав голову в плечи. Вот и попался. — А я-то думала, хто это по дому бродить! Рановато ведь что-то для Дмитрия Темуровича, а про тебя запамятовала совсем.       Тоша нелепо пожал плечами, почувствовав себя ужасно глупо.       — А ну пойдём. Пойдём-пойдём, откармливать тебя надо, а то смотреть на тебя страшно — кости да кожа — даром, что отмылс-ся вчерась, — встрепенулась Акулина.       Поутру кухня ещё не дышала жаром и находиться в ней было намного легче. Тоша сидел за столом, наблюдая, как кухарка скоро выставляет три тарелки с кашей и возле каждой кладёт по кусочку хлеба. Тоша и забыл, насколько он был голодный, пока еду не учуял — хуже собаки дворовой, вот-вот с языка слюна закапает. И как же это он собирался пешком да по сугробам идтить?..       — Тебе бы ещё молочка тёпленького, — заохала Акулина, глядя, с каким голодом Тоша уставился в свою тарелку, разве что сразу на неё не кинулся. — Да только Авдотья к обеду придёт, для господ крынку принесёт-с. Но ток ты не переживай, милой, я у Дмитрия Темуровича выпрошу — он дохтур, а тебе для здоровья надобно. А худой-то какой, в гроб краше кладуть!       Акулина ещё некоторое время возмущалась тому, какой Тоша нескладный и хворый, только тот вовсе её не слушал. За завтрак они ещё не садились, и Тоша знал, что ждут они кого-то третьего — но дюже больно было просто так перед полной тарелкой сидеть, никогда так есть не хотелось, как в эту самую минуту.       Наконец зашумело в коридоре, тяжело затопали сапогами, и в проёме появился мужичок в раскрытом тулупе на белой рубахе и со светло-русой кудрявой бородой на щербатом лице. В кухоньке потянуло принесённым гостем запахом морозной улицы и сена.       — А я-то думал, тебя давно уж со двора отправили, — сходу заметил мужичок сиплым голосом, оглядев Тошу с макушки до пяток. — Вот куды моя одёжка-то ушла, а я и не сообразил, чевой-то Акулина в ночь да ко мне в конюшни заявилась.       — Ты бы болтал поменьше, балабол, — сердито заметила Акулина и щёлкнула по столу двумя ложками — одну положила перед Тошей, а вторую — мужичку. — Твоя-то вина, что мальчика задавил, ещё и веселишься!       Мужичок смешливо задёргал лицом, щурясь, и сбросил с плеч тулуп, кинув его на печку. Ему было ни капельки не стыдно.       — Мальчика, — передразнил он, — да он разве мальчик? Выше нашего Сень Сергеича, а ведь и он росту немаленького.       Тоша совсем не знал, что ему делать, только ложку в руку схватил и ждал, пока все тоже усядутся за стол. Живот крутило страшно, и думать ни о чём другом уже никак не выходило.       — Ну и что с того, — не унималась Акулина, взяв на себя обязанность Тошу любой ценой выгородить. — Хоть бы извинился, Кузьма, не по-божески это — в светлый праздник да людей давить. Если б не Сень Сергеич…       Кузьма тяжело выдохнул и уселся за стол вместе с Акулиной. Его кудрявая борода зашевелилась, словно мужичок губы себе жевал, и произнёс наконец.       — Да уж, нехорошо тогда получилось, — кивнул он головой, беря в руки ложку. — Снег валил, ни зги не видно — вот я тебя и не приметил на дороге, думал уж, всяк честной люд по домам сидит, не высовывается. А оно вона как. Ты уж извини меня, давить я тебя не хотел.       Извинениями, конечно, сыт не будешь, но Тоша вымучил из себя какую-то благодарность.       — Звать-то тебя как? Видимо, останешься тут у нас на дворе, раз Сень Сергеич тобой так озаботился.       — Тоша.       — Ага, Антошка, значит, — усмехнулся Кузьма в бороду. — Ну, значит-с, будем знакомы.       Засим приступили к завтраку.       Тоша старался не торопиться и не выглядеть ещё голоднее, чем есть, но через пять минут уже выскребал последние остатки каши со своей тарелки под аханье и оханье Акулины и беззлобные шутки Кузьмы.       — Ну ты и прорва, парень, — смеялся тот, впрочем, немного сочувственно осмотрел его ещё разок, словно под другим углом сейчас его увидел. — Поди, несладко жилось, а? На-ка.       Мужичок подвинул свою тарелку, и Тоша посмотрел исподлобья, будто бы не верил.       — Чего волком смотришь? Бери-бери, — отмахнулся Кузьма, вставая из-за стола. — Мне полезно поменьше есть.       Мужичок кивнул на своё пузо и снял с печки тулуп, быстро вдев в него руки и зажмурившись от того, как внутри него оказалось тепло. Повторять Тоше дважды не пришлось — эта тарелка опустела скорее первой, и впервые за последние месяцы Тоша почувствовал себя по-настоящему сытым.       — Ты это, Акулин, его в кухню-то одного не пущай — всё подчистую слопает…       — Да иди уж, Кузьма, без тебя разберусь, — скривилась кухарка, собирая со стола. А мужичок весело гыкнул в последний раз и вышел с кухни, тяжело затопав своими сапогами по коридору.       На улице уже совсем рассвело — Тоша это в маленькое кухонное оконце видел. Даже солнце вышло, в отличие от прошлых дней, когда всё серым и грязным было. Акулина рядом намывала тарелки и ставила самовар, потихоньку стряпая, и всё в этот миг было таким расчудесным, что Тоше хотелось улыбаться до ушей.       В коридоре снова зазвучали шаги, но намного тише тяжёлых сапогов Кузьмы — мягко шуршали по полу тапочки, и в проёме появился Дмитрий Темурович в халате. Его лицо было немного хмурым со сна, и он натирал свои очки тряпочкой, с прищуром глянув на Тошу.       — Вот ты где, Антон, — кивнул он сам себе, и Тоша тут же встал. — Пойдём, осмотрю тебя ещё разок — не понравился мне твой вчерашний кашель. Акулина, как нога?       — Да вот-с, Дмитрий Темурович, совсем хорошо! — довольно отозвалась кухарка и очень доверительно заглянула доктору в глаза. — Дмитрий Темурович, вы уж попросите хозяйку, шоб касатику кружечку молочка выделила. А то совсем бескровный такой, худенький — смотреть страшно! Для здоровьица-то молочко полезное, а вы же дохтур, хозяйка вас послушается.       Дмитрий Темурович сощурился и поглядел на Тошу, который быстро смекнул, что Арсений Сергеевич здесь не такой уж и хозяин, раз все только о загадочной хозяйке говорят. Опасаться, стало быть, её надобно.       — Касатику? — доктор хмыкнул. — Посмотрим, Акулина, посмотрим. Антон, пошли.       Пока шли они обратно в людскую, Тоша храбрости набирался — на сытый желудок голова работала лучше, сбегать он раньше времени уже не стремился, да и хотелось уже разобраться получше, где же всё-таки ему посчастливилось оказаться и что за хозяйка такая.       — Садись, снимай рубашку. — Доктор надел на нос очки, и лицо его сразу разгладилось, рукой быстро достал уже знакомый стетоскоп. — Выглядишь намного лучше, чем вчера, — а то неумытый, напуганный, как чёрт, из табакерки выпрыгнувший. Ну-ка вдохни. Выдохни.       Тоша стойко терпел прикосновения холодной трубки к коже и то, как ощупывает его рёбра Дмитрий Темурович, похмыкивая чему-то своему.       — Повезло тебе, Антон, жуть как повезло, — вынес вердикт доктор, пряча стетоскоп в карман халата.       — Дмитрий Темурович, — голос Тоши неожиданно охрип и соскочил. Давно уж он сам не говорил ничего, всё мямлил да головой махал, видимо, и сам доктор его порыву удивился, пристально посмотрев поверх очков. — А кто хозяйка такая?       — А что, боишься? — хитро усмехнулся Дмитрий Темурович, впрочем, ответив. — Она сестра Арсения Сергеевича — Настасья Сергеевна. Тут за всем следит и всем управляет, пока матушке их нездоровится.       — А мне что теперь делать?       — Да ничего, что ты теперь сделаешь? К Арсению Сергеевичу тебя отведу, он пусть решает и с Настасьей Сергеевной бодается.       Доктор просто пожал плечами, показав, что дела семейные его не особо касаются, и Тоша вопросов больше не задавал — надел на себя рубаху, стараясь выглядеть поопрятнее, но толку всё равно было мало.       Дмитрий Темурович показал ему дверь: двустворчатую и высокую, с медными витыми ручками, что явно вела в одну из многочисленных гостиных, и, пробормотав что-то про то, что некогда ему пока с хозяевами дома разбираться и до завтрака его нет, ушёл к лестницам, поднимаясь на второй этаж. Тоша остался один перед дверью и снова почувствовал, как внутри грызёт всего от страха.       Только вот перед смертью не надышишься, и Тоша глубоко вздохнул, одновременно постучав. За дверями было тихо, и сперва Тоша испугался, что никого там и вовсе нет — только он стоит, как дурак, ответа от тишины ждёт.       — Кого ещё там, — вдруг строго зазвенело за дверью сильным женским голосом, что звучал явно громче обычного, чтобы и за дверями расслышать можно, — войдите.       И Тоша вошёл, оказываясь в светлой чистой зале, где солнце разыгралось в лёгком тюле, и впервые за много дней за окном слышалась птичья трель.       В комнате оказалось двое: Арсений Сергеевич сидел в кресле, мягко закинув ногу на ногу и выводя в воздухе быстрое движение рукой, на котором Тоша его и поймал. На диванчике, чуть дальше от окна, сидела женщина — высокая, стройная, с маленьким томиком в руках, который она поднесла к самому своему лицу, притворяясь, будто ей совсем неинтересно, что говорит ей Арсений Сергеевич, но хитрым синим глазом она поглядывала на него и тайком улыбалась сквозь свою напускную усталость от чужого общества.       Женщина эта была уже совсем зрелой, но не растеряла ни грамма привлекательности: атласное платье струилось по её изгибам, голые плечи покрывала теплая шаль, придавая ей домашнюю мягкость, и распущенные тёмные волосы — такие же, как у Арсения Сергеевича, — чуть вьющиеся, ниспадали ей за спину красивой волной.       Тоша замер, когда оба обратили на него внимание: Арсений Сергеевич и женщина на диване оказались изумительно похожи в своём легком движении поворота головы и чистым, синим взором глаз — оба красивые настолько, что хоть вовсе в их сторону не дыши, и Тоша поймал себя на том, что и вправду не дышит, задеревенев всем своим телом.       Арсений Сергеевич сразу же встал с кресла и продолжил говорить со своей собеседницей, иногда повторяя чудное «Энтони» и не сводя с Тоши своих ласковых глаз. А женщина тем временем всё более хмурилась — та тайная улыбка соскользнула с её красиво очерченных пухлых губ, и взгляд становился всё более тёмным. На лице отразилась уже неподдельная скука, и она махнула своей изящной рукой с томиком, прерывая Арсения Сергеевича:       — Помнится, в детстве брат мой в дом всяких псов блохастых тащил. Сколько лет прошло, а ни черта не изменилось!       Тоша, кажется, зарделся от смущения и захотел немедленно провалиться сквозь землю. Арсений Сергеевич нахмурился, видимо, не совсем поняв русскую речь, но уловил её интонацию.       — Настасья, — укоризненно произнёс он практически без акцента, и Настасья Сергеевна хмыкнула в ответ.       И далее они снова заговорили на высоком языке — на французском, — оставив Тошу в полнейшем расстройстве стоять у дверей и покорно глядеть себе под ноги. Не знал уж Тоша, чего обиделся и чего застеснялся — на правду, как говорится, — да только всё равно в душе что-то опало и засвербило. Красота, окружающая его, померкла, восторг потихоньку угас, и в мыслях снова были вопросы — чего ж он тут забыл?       Но вот Настасья легко поднялась на ноги, поправив на себе шаль. Взгляд её был холоден, и губы сжались в тонкую полоску, как только она вновь оглядела Тошу с ног до головы, как хищница, что на добычу смотрит и оценивает — костлявая какая-то, хворая, такую только убить из сострадания, да не есть — отравишься.       — Как знаешь, Арсений, — безразлично отозвалась она по-русски и махнула своей книжицей. Тоша от двери качнулся как шальной, пропуская Настасью, что чинно удалилась из комнаты, оставив Арсения Сергеевича с Тошей наедине.       Первым отмер Тоша, оторвав взгляд от дверей, за которыми скрылась Настасья, и несмело взглянул на Арсения Сергеевича. Его красивое лицо хмурилось, и тени, залёгшие под глазами, стали немного гуще — даже золотые утренние лучи не могли их разогнать.       Про него ведь разговаривали, вдруг догадался Тоша, и про него спорили. От мысли этой совсем всё внутри закуролесило неприятно, и Тоша сцепил вместе пальцы рук, резонируя в такт окружившей комнату атмосфере глухой отрешённости.       Наконец, Арсений Сергеевич тоже попустился — расслабил свои плечи, встряхнулся, и тоже, как хищник какой, Настасье Сергеевне подражая, на Тошу взглянул. Синие у него были глаза, глубокие, и до жути хотелось в них без конца смотреться, да только не выдержал Тоша и секунды. Замялся весь, плечи некрасиво поднял, один край рубахи меж ухом зажимая, чтоб не свалилась вдруг.       — Эм, тело? — Арсений Сергеевич указал на всего Тошу рукой, не зная, видимо, как фразу ему на русском сказать. И улыбнулся ещё так, извиняясь будто бы, что диалог у них совсем не строится. — Дмитрий Темурович?       Тоша и с первого слова догадался, о чём хотел поинтересоваться граф — в горле просто всё сжалось, звуков не пропуская. И вроде не страшно было, только смущение вновь напало да неловкость жуткая.       — Х-хорошо, Арсений Сергеевич, — кивнул Тоша кое-как, взгляд не поднимая, чем, видимо, графа рассмешил.       — Хорошо, — повторил он. Следующая фраза, видимо, была слишком сложной, чтобы Арсений Сергеевич её на русском одним словом передал — он мягко фыркнул самому себе, а потом по карману хлопнул. Видимо, нашёл, что искал, и начал бодро-бодро на иностранном говорить, не картавя. Стало быть, не на французском — на английском. Тоше оставалось только в интонацию графа вслушиваться, как собаке покорной в хозяйскую речь — злится ли, просит ли чего, ему ли вообще говорит, иль просто так себе под нос бормочет.       Однако Арсений Сергеевич говорил Тоше и шутил, ибо никак не мог перестать улыбаться и хитро на Тошу посматривать. Тоша тоже улыбнулся — делать ему было больше нечего, глупо, наверно, он выглядел, да что уж теперь.       Из кармана граф вытащил маленькую записную книжку и огляделся кругом, не переставая говорить. Тоша и голосом его заслушивался как музыкой — дурной совсем какой-то при Арсении Сергеевиче становился, глупел словно пьяный.       — Ну, так вот, — и снова фраза почти без акцента, видимо, чрезмерно часто её граф повторял, чтобы хоть что-то на русском сказать и внимания от себя не отвести. В руки он взял грифелёк, что лежал на тумбочке, и размашисто что-то начертил. — Работать будешь.       Тоша растерялся так, что даже взгляд от пола отнял и уставился графу в лицо. Так ведь и знал, что нечисто всё это, что ещё утром уходить надо было, а теперь-то куда и как? Но Арсений Сергеевич, прочитав что-то на Тошином лице, вдруг успокаивающе поднял руку и книжечку свою показал, пальцем на страничку ткнув.       Тоша увидел циферку.       — И чего? — не понял он, вовсе от растерянности забыв, с кем разговаривает и перед кем стоит — только на циферку эту смотрит, на которую ему пальцем показывают.       — Мало? — удивился Арсений Сергеевич, приподняв брови, и тоже в циферку взглядом уткнулся — нормальная же циферка, он такой оклад всем живущим в усадьбе платит, и никто не жаловался до сих пор.       Тоша вдруг вздрогнул, сообразив, — так это ему что ли? За работу? И лицо сразу же обдало жаром от собственной глупости так, что даже отшатнулся от графа, словно тот его хлёстко ударил, и остался стоять, ошалелый. Арсений Сергеевич только поглядел на него вопросительно и снова на цифру написанную посмотрел.       — Мало, — повторил он ещё раз, но уже совсем как-то утвердительно, будто камень уронил, и принялся снова в книжице чертить. Голову Антону совсем от одури снесло — какой мало?! много! — и подскочил к Арсению Сергеевичу, рукой ему за запястье схватившись и дёрнув в сторону, чтобы, ни дай боже, нуль не приписал.       — Нет, хорошо! Буду работать! — Взгляды их встретились, высыпая искру. Антон всё запястье чужое из рук не пускал и глядел ровно Арсению Сергеевичу в глаза, всё ещё не соображая, на кого смотрит и как держит — смотрел только прямо, уверенно, и пойди да пойми, откуда смелости вдруг понабрался. Да и граф хорош — не двигался никак, только взгляд сощурил, и улыбка по его губам зазмеилась хитрая такая, вострая, как лезвие.       Укололся об улыбку эту Антон, словно настоящей шашкой порезался, и вспомнил всё разом. Графское запястье тут же бросил, как обжёгся, и на пару шагов отклонился. Смелость и решительность вся схлынула, оставив жгучий стыд.       — Хорошо, — кивнул Арсений Сергеевич, будто бы вольности Тошиной не заметив. В воздухе растворилось умиротворение, как будто оголённую шашку в ножны вернули, и граф снова что-то на более удобном языке произнёс — короткое что-то, но смешное, поглядев ещё так, будто и Тоша его поймёт.       А Тоша уже ничего не понимал — горело внутри всё от страха, головы было поднять боязно, не знал он о себе, что на такие вольности способен. И совсем уж посчастливилось, что Арсений Сергеевич воспитания нездешнего — так бы его уже розгами пороли да матами крыли, а этот только посмеялся над ситуацией да отмахнулся.       Граф спрятал книжечку обратно во внутреннем своём кармане и театрально поглядел на часы, давая понять, что им пора. Тоше за свой просчёт хотелось Арсения Сергеевича без слов понимать, с полужеста его намерения угадывать, да только не вышло бы так легко и просто сходу, и потому оставалось только за ним тихонько следовать, как тени, всё плечи сжимая от неловкости.       Выходили они к обеденной комнате, где уже был накрыт завтрак для господ. Настасья Сергеевна сидела во его главе и развлекала себя разговором с Дмитрием Темуровичом, который переодел халат в рубашку да жилет. Беседа их не прервалась, Настасья Сергеевна напротив, лишь завидев брата, перешла вдруг на русский, наверняка специально, чтобы и Тоша её слышал.       Не понравился он ей.       — Вот, Дмитрий Темурович, и вас мой братец втянул в приключение, будто бы нам мало забот.       — Было бы хуже, если бы Арсений Сергеевич оставил его на дороге, — философски заметил доктор, и быстро поздоровался на английском с Арсением Сергеевичем, который усаживался за стол и глядел на присутствующих слегка обижено.       — Дуйся сколько влезет, душа моя, — Настасья Сергеевна приулыбнулась брату слегка мстительно, — раз приехал на родину — изволь и язык вспоминать.       Дмитрий Темурович снова очень глубокомысленно кивнул, и обратил взор на Тошу, который к столу подходить стеснялся и стоял ещё где-то в дверях, исподтишка оглядывая комнату. Тоша, заметив на себе взгляд, застыл солдатиком.       Вопрос пришлось задать на английском, потому как за столом устраивать уроки русского языка да мучиться не хотелось обоим. Арсений Сергеевич пару раз кивнул, махнул рукой налево да направо, будто сказав «там-сям», и тоже на Тошу посмотрел, прищурившись. Совсем букашкой себя Тоша почувствовал — всё-то его рассматривают со всех сторон, а то и вовсе раздавить норовят. Как Настасья Сергеевна, например, что взгляд свой совершенно безжалостным сделала.       — Ну, Антон, — Дмитрий Темурович вроде как переводчиком подрядился. — Так как работаешь теперь здесь — иди к Акулине, будешь ей помогать, и Кузьме, если придётся, конечно.       Настасья Сергеевна только глаза закатила, но ничего не сказала, поднося к самым губам блюдечко с чаем и мягко на него подув. Тоша, восприняв это как ясный намёк убираться поскорее, неловко клюнул носом, будто кланяясь, и быстро вышел из обеденной комнаты.