Фаворит

      Акулина нашлась скоро — уже совсем привычно хлопотала по кухне, собирая звонкие тарелочки на подносе. Тоша замер в проходе, чувствуя, как сердце в груди безудержно шумит, и сам никак не поймёт — то ли от страха всё кружится, то ли, наоборот, от радости всего пьянит и дёргает. Кухарка, как увидела его такого, поднос на месте оставила и взглядом своим чёрным внимательно оглядела.       — Вступился-таки Сень Сергеич, — ничуть она не удивилась, руки быстро обтёрла о передник и вдруг с печки сняла кружку молока, заговорщически подав её Тоше. — А я тебе тута схоронила молочка-то, ничего, не обеднеют господа.       Отказываться было не с руки, и Тоша выпил всё тремя большими глотками, оставив над губой блестящие молочные усы.       — Ты пока сиди-сиди, Антош, — Акулина его цепко за локоток подхватила и усадила за стол, — як завтрак окончится — я тебе всё расскажу да покажу. Без работы, поди, не останис-ся.       И оставила его женщина одного в кухоньке, ловко выцепив поднос со звонкими тарелочками.       Окошко было открыто, и Тоша смотрел в него, наконец разобравшись — хорошо ему было, щекотно на душе, будто бабочки средь зимы его хрупкими крыльями трогали. Настолько хорошо, что даже не страшно было помереть в ту же секунду оттого, что ничего прекраснее за всю Тошину жизнь с ним никогда не случалось — и уж точно не случится. Слишком большой подарок ему судьба преподнесла, главное — его теперь не потерять.       В коридоре послышались шаги, Тоша вздрогнул, отвлекаясь от разглядывания утреннего снежного пейзажа за окном, и ожидающе уставился на дверной проём кухоньки. Странные были шаги, подкрадывающиеся и напряжённые, как будто кто-то всё прислушивался к дому, и Тоша сам вдруг весь напрягся.       Шли прямиком в кухню и явно не ожидали обнаружить в ней кого-то ещё — гость, достигнув поворота, показался из-за угла, да так и замер, оторопело уставившись на Тошу. Тоша одарил незнакомца таким же непонимающим взглядом.       — А! — воскликнул гость, будто бы увидел давнего друга. Он был ещё молод, вполне высок и строен, одет как рабочий человек — простая рубаха да армяк, подпоясанный ремнём. На голове его, едва не спадая с затылка, была надета меховая линялая шапка, и сам незнакомец усмехнулся себе в усы, заблестев чёрными глазами. — Так ты Антошка, да? Мне-то уж Кузьма про тебя рассказал. Он шось, правда тебя повозкой задавил?       Всю жизнь теперь Тоше с приключением этим своим мучиться — оставалось надеяться, что больше никого в усадьбе нету, а то замается всем утвердительно головой кивать и рассказывать, что верно-с, его это едва не переехали, пожалели и в дом взяли.       — А я Юлий, — гость махнул головой и вошёл в кухню, хозяйски ковыряясь у печки. — Служу здесь на псарне да на конюшне иногда помогаю.       Тоша кивнул, с удивлением глядя, как Юлик взял голыми руками пару горячих запечённых картошек и спрятал их у себя за армяком, поплотнее в него закутавшись и задумчиво ещё поглядев на нарезанный хлеб. Что-то подсказывало, что Акулина никакого разрешения ему не давала, но Тоша стеснялся и слова сказать, уж слишком уж уверенно псарь в кухоньке хозяйничал.       — А ты-то надолго? Оставили тебя господа? — Юлий обернулся, обшарив взглядом пару кастрюлек, и подпёр плечом печку. — Настасья Сергеевна наверняка такую головомойку всему дому устроила! Она и так уж не терпит, когда что-то не по-ихнему делается, а как будет видеть тебя каждый день — так замучает, что и не рад будешь, что Кузьма тебя тогда не насмерть сшиб. Вот те крест.       Настолько псарь уверенным в своих словах выглядел и так натурально очи к потолку закоптившемуся возвёл, одной рукой от груди до живота крест рисуя, а второй — картошку ворованную под армяком придерживая, что Тошу вмиг ознобом пробрало. Неужто всё так плохо? Да не могло такого быть, уж Арсений Сергеевич вступится за него, нежели совсем худо сделается.       От последней мысли Тоше ещё мучительнее стало — как же, будут ещё графья за челядь всякую впрягаться, да и не обязан Арсений Сергеевич всю жизнь Антону подслащивать, уже и так пуще некуда помог, за уши едва ли не с того света его вытянув.       — Чего, испужался? — Юлий сцапал что-то ещё, быстро ладонь схоронив за пазухой. — Не робей, дальше розг Настасья Сергеевна не заходит, но кто уж господ этих знает, может, и холодной водой у столба обливать начнут…       Псарь пружинящей походкой вернулся к выходу. Лицо его было всё таким же мучительно серьёзным, только глаза хитрые масляно блестели и усы шевелились, потому как он всё губы свои обкусывал да щёки жевал. А потом весь вздрогнул, едва не подпрыгивая на месте, как нашкодивший кот, и сжался, скорее-скорее выбираясь из кухоньки.       — Ах ты проклятый! Ну, я тебе щ-щас все лапы-то твои загребущие поотрываю! — В проёме со свистом пролетела тряпка и звучно чавкнула, будто попала-таки по Юлию. В коридоре завозились, вскрикнули и загромыхали, словно Акулина не псаря прогоняла, а стаю бесов.       — Я ничего не взял!       — Ух я Настасье Сергеевне на тебя нажалуюсь, неделю будешь со своими собаками да из корыт угощаться!       — Честно — ничего не взял!       Вдоль коридора как будто кубарем катилось большое колесо, задевая все стены, и Тоша заворожено слушал нескончаемые ругательства и хлёсткие удары тряпкой, покуда в один момент всё не стихло и Акулина не появилась в кухоньке. Её цыганские маленькие чёрные глазки яростно горели, и сама она снова стала легко припадать на беспокоившую её ногу, спешно подходя к печке и проверяя котелки.       — Вот чёрт лихой, картошку уволок! — бросила она так, будто псарь вынес графское серебро, и Тоше вдруг так стыдно стало, что он уши развесил и ничего Юлию не сказал — да и что он мог-то? Заболтал его псарь, отвлёк и перепугал ещё до бледности. — Антош, ты впредь, как прохвоста этого окаянного встретишь, — взашей гони! Шоб в кухню и соваться не смел!       Акулина обернулась к нему всё ещё горящим от гнева полнокровным лицом, и губы её тряслись нешуточно. Тоша стремительно закивал, почуяв, как уши у самого розовеют от того, что сразу же псаря не отдёрнул.       — Товарищи они с Кузьмой близкие, и без такого знакомства по отдельности дуростями занимаются, а как вместе встречаются — так хуже холеры! — кухарка покачала головой, устало присев на плохонькую табуреточку, в руках всё тряпку терзая. — Ну так ничего. Теперь-то с тобой вдвоём сладим с ними, да и ты мне по делам домашним подсобишь, а то ведь некому мне помогать, после того как…       Акулина вдруг вздрогнула, будто от дремоты очнулась.       — Да что ж это я сижу! Вот непутёвая, — кухарка немедленно поднялась на ноги. — Господа уж завтрак почти окончили, пойдём, со стола мне собрать поможешь, а я уж тебе всё покажу.       Тоша спешно встал за ней следом.       В обеденной комнате завтрак действительно подошёл к концу — господа сидели на низких диванах у широкого окна и чинно переговаривались на французском. Тоша же, слышавший, что в богатых домах принято было обедать по несколько часов кряду, иногда завтраки превращая в обеды, а те — в ужины, приятно удивился и сам не понял, чему.       Акулина, войдя, присела в мягком поклоне и поспешила к столу, не глядя на благородных людей, и Тоша быстро последовал её примеру — склонил голову и прошмыгнул в зал за нею, только глаза его так и норовили взглянуть на Арсения Сергеевича ещё разок. Непонятное было это желание, но тянуло его страшно, и Тоша, подойдя к столу, вдруг с собою не совладал и голову поднял, тут же ощутив, как колени его ослабли.       Арсений Сергеевич смотрел прямо на него с каким-то недобрым прищуром, отчего Тоша вздохнуть боялся, словно бы его под рёбра кулаком ударили, и сам еле-еле взгляд свой безумный отвёл, плечи подняв, как защищаясь. Скользнувшую по губам графа усмешку Тоша заметил краем глаза, почуяв, что стыдливо краснеет.       Кухарка уж ловко всё со стола убрала, пока Тоша одну тарелку несчастную в руках мурыжил, сделавшись совсем неловким. Акулина-то всё поглядывала на него жалостливо и головой качала, думая, верно, что рано его к работе приставлять, пока Дмитрий Темурович разрешения такого не даст. На беду эту Настасья Сергеевна заметила Арсению Сергеевичу уж очень громко, изменив привычке говорить на языке, что понимал её брат:       — Да что ж ты на него всё смотришь!       Пальцы дрогнули, и Тоша выронил тарелку, тонко задребезжавшую в большой комнате так отчётливо, что вместе со звуком этим и сердце его испуганно задрожало. Настасья Сергеевна тяжко вздохнула, возведя глаза к потолку, и приложила ладонь свою белую к виску, словно бы не могла выносить высоты этого звука и последовавшей за ней глухой тишины почившего покоя.       Тоша уж хоронил самого себя, как раздался искренний звенящий смех Арсения Сергеевича, и граф встал на ноги, любезно протянув сестре руку. Настасья Сергеевна долго смотрела на него темнеющим от негодования взглядом, но после подала ему ладонь, удовлетворившись очередными извинениями за «Энтони». Тоша упал бы прямо там, если бы Акулина не схватила его за руку, тревожно бормоча, что ему бы в людской отсидеться, пока Настасья Сергеевна не остынет.       Да только не было в этом надобности: Настасья Сергеевна ещё раз выдохнула, махнула рукою Арсению Сергеевичу, куда-то его отпуская.       — Акулина, пошли этого неумелого на псарню, — безразлично, но с затаённым гневом сказала она. — Да пусть Кузьму найдёт, чтобы брату моему коляску приготовил — в город надо отъехать. И чтоб после на глаза мне попадаться не смел, увижу — выгоню за порог да не посмотрю, что Арсений за него вступается. С такими слугами одни убытки что в деньгах, что в нервах.       Тоше дважды повторять было ненужно — как только отпустила его Акулина, он вмиг выскочил за двери, не поднимая головы. В ушах страшно шумела кровь, и, казалось, не сыскать сердцу разволновавшемуся отныне покоя — грудь ему всю перетянуло как цепями прочными, отчего и вздыхать трудно было до одури. Как уж во дворе оказался — Тоша не помнил, только искал уже Кузьму, едва в ногах не путаясь.       Снег лежал на приусадебных дорожках свежим нетронутым покрывалом, ослепляя на солнце. Холодный воздух слегка остудил и успокоил, обкусав Тоше руки и плечи, заставив вспомнить, что вышел он совсем без верхней одёжи, не удосужившись найти своего армяка, который унесла куда-то кухарка ещё вчера.       Безветренная погода благоволила ему, и Тоша, не обращая внимания на холод, обыкновенно несвойственный апрелю, быстро приближался к конюшням, подворачивая на сугробах стопы и страшно самого себя ругая за неловкость и странную болезненную нервозность, что так некстати нападала на него всё чаще.       Конюшни казались дворцом не меньшим, чем сам усадебный дом — высокие потолки и широкие ворота, под ногами не голая утоптанная земля как в городских постоялых дворах, а мощёный камень. Внутри против обыкновения пахло свежим сеном и дорогой выделанной кожей сёдел, и Тоша, как только вошёл, запахом этим так озадачился, что не сразу поверил, что попал туда, куда намеревался.       Кузьма сидел на низкой лавчонке рядом с Юлием и держал в одной руке картошку, над чем-то ужасно веселясь. Впрочем, смеху тут же поубавилось, как заприметили они Тошу, что выглядел в крайней степени расхристанным и ошалелым.       — Арсений Сергеевич коляску просит, в город ехать. — Говорил Тоша на выдохе, будто бы страшно задыхался от бега, только вот горло ему сдавливало по другим причинам. Кузьма же его видом впечатлился до неприличия и картошку доел в один укус, спешно поднимаясь на ноги. Юлий растерянно встал следом.       — Случилось чего? — псарь лишь проследил, как скоро Кузьма набрасывает на плечи тулуп, обтирая сальные руки о штаны.       — Я тарелку разбил, — признался Тоша, удивившись вопросу.       — Какую?       — Не знаю. Красивую. — И наверняка дорогую, додумалось опосля, и Тоша скривился, вспоминая свой позор.       — Это что за тарелочка такая красивая, что Сень Сергеевич аж в город собрался?.. — Юлий непонимающе нахмурился, и Кузьма, спешащий, словно на пожар, тоже задумчиво замер. Тоша моргнул, вдруг осознав, что спрашивали его вовсе не об этом — гадко вдруг так сделалось, липко в груди от недовольства и злости на самого себя.       — Не знаю, — Антон не стал уж больше себя топить, нахмурился весь, будто некогда ему тут на вопросы отвечать. — Только велели запрячь немедленно.       Кузьма вновь спешно зашевелился и скрылся. Только Юлий остался стоять, держа в руках несчастную ворованную картошку. Антону захотелось снова сказать что-нибудь меткое, чтобы и Юлия за утреннюю злую шутку смутить, да не рождалось пока в голове никаких острых слов.       — Акулина Настасье Сергеевне про тебя сказала, — Антон и сам не знал, для чего рот открыл — сам удивился и испугался, лицо совсем серьёзным сделав, будто бы до этого не был хмурым. Псарь, сперва расслабившийся, как задеревенел, даже жевать перестал, и густые брови вверх вздёрнул.       — Да быть не может, — недоверчиво повёл он плечом, всматриваясь Антону в лицо, а тот ещё больше нахмурился, и Юлия неожиданно холодком пробрало.       — Да, не может, — легко согласился Антон, полностью удовлетворившись. — Но вот те крест.       Антон прочертил на теле христианский крест, и Юлий выдохнул, упав обратно на лавчонку позади себя.       — Я почти поверил, — псарь тоже поспешил от картошки поскорее избавиться, чтоб не искушать более неприятности сегодняшнего дня. — Ты не серчай, пошутил я. Тут знаешь, как бывает? Со скуки мрёшь иной раз.       Тоша пожал плечом.       — Настасья Сергеевна сослала к тебе на псарню работать, чтобы на глаза пока ей не попадался.       Юлий поднял голову и кивнул.       Псарня оказалась не хуже конюшни — чуть меньше и ниже, но всё же довольно просторной. Собак так вообще было не очень много, не больше пяти, и уход за ними был несложный, Юлий прекрасно справлялся собственными силами.       — Раньше борзых господа куда больше держали, — поделился он. — Охотиться больно любили на зайцев да на лис, только как захворал старый хозяин — батюшка Настасьи Сергеевны и Арсения Сергеевича — так некому больше было на охоты разъезжать. Елизавета Николаевна — матушка их — хотела всех распродать после смерти мужа, да только Настасья Сергеевна не дала, лучших у себя придержала и выезжает иногда в поля не столько для охоты, сколько псов своих размять. Любит она их жутко, пуще людей бывает.       Тоша закивал головой, вполне себе признавая за Настасьей Сергеевной такую черту — уж по себе он мог об этом судить.       — Юлий, — вдруг позвал он, когда они всю псарню осмотрели и вышли на воздух. Солнце уже пригревало веселее, и с крыш мелодично звучала капель. — Почему Арсений Сергеевич только на английском и французском говорит? Настасья Сергеевна же…       — А! — Юлий рукой махнул. — Не рос он тут, мне Акулина рассказывала, что по малолетству Сергей Кондратьевич — царство ему небесное — отправил Арсения Сергеевича в Англию с гувернёром тамошним. Договоры у него были с местными деловыми людьми, ну вот и решили сына сразу по местным порядкам обучить, языку да наукам, чтоб после все дела без третьих лиц заграницею решать. Так у него и вышло.       Тоша аж присвистнул.       — Арсений Сергеевич в Англии больше двадцати лет жил, приезжал, бывало, только раз в год на лето погостить с месяц, а опосля снова уезжал — там уж ему родина куда ближе, чем здесь. Только вот после того раза, что лет пять назад был, разобиделся совсем и… — Юлий хмыкнул, мысль свою так и не закончив, будто бы упустил её и растерялся. — Приехал только недели две назад, как узнал, что Сергей Кондратьевич умер, а Елизавета Николаевна больная слегла от потери — совсем плоха старая хозяйка, из покоев не выходит. Настасья Сергеевна для неё даже Дмитрия Темуровича пригласила, говорят, он лучший дохтур — практиковал в военных госпиталях, после в глубинке осел какой-то, не помню. Уж и не знаю, как Настасья Сергеевна его нашла…       Тоша задумчиво поглядел на сад, что в это время года был не слишком живописен, и стоял совершенно голый, покачивая ветвями яблонь у самого неба. На душу напало какое-то щемящее настроение, объяснения которому снова не нашлось, и Тоша оставил его без опознавания, потрогав себя за продрогшие на воздухе плечи.       — Ты это, иди, Тош, — Юлий, кажется, тоже разделял это глубокое ощущение, что взялось не пойми откуда, и повёл головой. — Ток через людскую войди, шоб Настасья Сергеевна тебя не заметила, а то, чего доброго, и вправду всыплет за тарелочку.       Тоша входил через людскую, почувствовав, как комнатка снова остыла и показалась ему нежилой. С того времени, как он проснулся здесь ранним утром, будто бы прошла целая вечность, и не думалось совсем, что тогда здесь спал именно он — другой кто-то, далёкий и чужой. Но не он. Объединяло их лишь чувство страха, только если у утреннего Тоши чувство это было каким-то животным и беспочвенным, будто загнали его в угол как дикого зверя, а тот всё в лес морду вертит, не понимая, что хоть и на цепи да в сытом тепле.       Да и на цепи ли вообще?       Тело слегка озябло без верхней одежды, однако Тоша не чувствовал себя болезненно — лишь слегка перетёр руки, чтобы скорее разогнать внутри кровь, аккуратно вышел в коридор.       В усадьбе было тихо, и Тоша очень надеялся, что Настасья Сергеевна не имеет привычки прохаживаться по более бедным частям дома и остаётся в богатых залах, занимаясь чтением или разговорами с Дмитрием Темуровичем. Казалось ему, что не вытерпит ещё одной неловкости при хозяйке и точно уж свалится при ней на колени, расплакавшись.       — Ой, Антош! — Акулина услышала его шаг и показала свою макушку из кухни, подзывая его к себе рукой. — Ты что ет? На улицу да в таком виде бегал? Сладу с тобой никакого нету, а ну поди под печку, посыди, погрейс-ся.       Тоша послушно уселся на табуретку, и кухарка тут же подала ему в руки тарелку с обедом, с лихвой отмерив порцию. Тоша заулыбался от уха до уха от непомерной заботы, и снова ему сердце от удовольствия и неведомого чувства покоя защемило — боялся он сперва, что Акулина его тоже тряпкой побьёт, что разбил хозяйскую тарелочку, да только, видать, пуще этого волновалась она его здоровье. Хорошая она женщина, Тоша таких в жизни своей не встречал.       — Чего скалишься? — удивилась она. — Ешь скорее, я тебе дом-то покажу, пока Настасья Сергеевна в комнатах отдыхает.       Усадьба оказалась огромной, ничуть не хуже дворца царского. Тоша следовал повсюду за Акулиной, что двери в каждую комнату открывала и говаривала: тут бальный зал, тут второй, но немного поменьше, здесь сквозные комнаты для гостей, комнаты для приёма важных людей, ещё залы, ещё обеденные и ещё, и ещё, и ещё.       У Тоши голова кружилась от красоты — он будто бы снова впервые вошёл за порог, и всё великолепие кружило его до одури. Пол стелился дорогой плиткой, по которой ступать было страшно, и белый мрамор приятно высветлял тёмное дерево мебели, что была подобрана во всём доме с таким усердием, что даже Тоша, далёкий от архитектурной моды, не мог не заметить утончённости вкуса и великой любви, проявленной к убранству дома.       Второй этаж не потрясал таким шикарным великолепием и назначался скорее под рабочие кабинеты и библиотеки. Тоша в жизни своей не видел столько книг, что хранились в книжных шкафах высотой до самого потолка, до верхних полок которых наверняка не доберёшься без лестниц. Комнаты эти также были лишены больших окон, и свет задерживался в тяжёлых шторах, ниспадающих и ложащихся на пол складками. Находиться здесь отчего-то было намного приятнее светлых комнат первого этажа, и Антон очень жалел, что не может прямо сейчас остаться в одной из библиотек и сидеть в этой благородной тишине, трогая умные научные тома пальцами и даже читая их, понимая всё, что хотели донести учёные мужи.       Третий этаж назначался под комнаты отдыха и хозяйские спальни. Акулина не стала много рассказывать, лишь дала Антону время осмотреться и сошла с ним вместе вниз, заметив очень тихо, что лучше уж Тоше там не бывать — старая хозяйка, Елизавета Николаевна, очень плоха и не терпит никакого шуму у своей двери. Настасья Сергеевна сама поддерживает в тех комнатах порядок да обеды матушке приносит, когда Дмитрий Темурович отлучается в город за лекарствами.       Остаток дня проскочил стремительно — Тоша уже зажигал свечи в коридорах тихого дома, слегка оглушённый всем произошедшим за малое такое время. Он находил себя чрезмерно усталым, но против обыкновенного усталость эта была поразительно приятной, словно бы он прожил милльярд различных жизней и, уморившийся увиденным и услышанным, возвратился обратно. Никогда ещё ему не было так спокойно на душе, даже утренние неудачи затёрлись и сошли с памяти, как брошенный камень утопает в озере прочих впечатлений.       Акулина, благодарная ему за помощь, отпустила его в людскую и вручила два мочёных яблока, строго наказав ни Юлию, ни Кузьме про них не говорить, а то на них, обормотов, не напасёшься. Тоша так и вернулся в людскую, почувствовав тепло — кухарка и тут печку затопить успела, пока проходила по всему дому, и от трепета в груди улыбка вернулась снова.       Наверняка уж никаких более ситуаций из ряда вон не предвидится, рассеянно размышлял Тоша, кусая яблоко и ловя губами сок, потёкший ему по запястью прямиком к локтю. Свечка у кровати умиротворённо чадила, бросая на стены деформированные тени, и вдруг пламя её дрогнуло, словно кто-то пронесся по коридору, потревожив тихий воздух.       Арсений Сергеевич вошёл без стука, и Тоша, завидев его в дверях людской, подскочил на месте как ужаленный, растерявшись совсем — яблоко в руке так и держал да сам голову склонить забыл. Граф его неуважения вовсе не заметил, так и прошёл вперед, на ближайшую кровать коробки какие-то свалив.       — Тебе, — отрывисто сказал Арсений Сергеевич, разворачиваясь. В скудном освещении он показался ужасно недовольным: прищуренный взгляд, залёгшие тени под глазами и опущенные уголки губ. — Меняй.       — Ч-чего? — голос совсем ослаб, граф наверняка едва его услышал.       — Меняй, — ещё раз повторил Арсений Сергеевич и указал на него всего рукой, снова пытаясь что-то донести, и быстро заговорил на другом языке, видимо, объясняя. Тоша всё равно ничего не понял — у него яблоко по руке сок свой липкий пускает, что едва с локтя на пол не капает, и отвлекает ужасно так. Антон слизнул его аккуратно, взгляд не опуская.       Граф поглядел на него ещё немножко, вдруг замолчав, и вздрогнул, к коробкам отворачиваясь. Ловкой рукой он извлёк оттуда несколько рубашек да штанов — совсем простых, но явно лучше тех, что сейчас на Тоше висели как на вешалке.       — Это что, мне? — Тоша всё никак сообразить не мог, ну никак мысль подобная в голову ему не укладывалась. Арсений Сергеевич ещё немного посмотрел на него и вдруг рассмеялся, кивнув.       — Смешной ты, — граф всю одёжу ему оставил и вышел за дверь так же стремительно, как и вошёл. Даже свечка всколыхнулась точно так же, словно Арсений Сергеевич призраком каким-то был бестелесным, да только коробки уж слишком натуральные были, всамделишные.       Тоша всё стоял, не имея сил с места сдвинуться. Как вот оно всё так случилось? Это что ж, поэтому Арсений Сергеевич в город отправился? Да быть такого не может, наверняка цель у него была другая, куда более благородная, а это так, захватил, чтоб оборванцем его слуга не выглядел — в таком-то доме даже собаки живут лучше, чем иной горожанин низшего чина в Петербурге.       — А вы-то какой смешной… — пробормотал вдруг Антон и укусил яблоко.