Фаворит

      Так и проходили Тошины дни в графской усадьбе — всё по порученьям хозяйским бегал да по дому помогал иногда, а ежели Настасья Сергеевна была в худом расположении духа, сбегал во двор и учился у Кузьмы экипажи готовить да лошадей чистить.       На харчах местных да под пристальным надзором Дмитрия Темуровича и, ещё более пристрастным, Акулины — отъелся и излишней своею худобою более никого не смущал. Кухарка уж более всех нарадоваться не могла, замечая, как Тоша уже и ест не как цепная собака, у которой вот-вот миску из-под носа уберут, а вполне прилежно и дочиста, не пачкая ни рукавов, ни ворота новёхонького гардероба, что привёз Арсений Сергеевич.       Граф, хоть всё ещё скверно изъяснялся со слугами на русском, тоже как-то Тоше одобрительно кивнул и по скулам своим пальцами провёл, мол, теперь хоть на человека похожий, а не на скелет ходячий. Тоша тогда этим вниманием так загордился, что некоторое время, как один остался, в зеркало на самого себя смотрел да щёки трогал, будто бы в первый раз увидел.       Душой не кривя, так ведь почти и было — по трактирам да кабакам зеркал не вешали, Тоша иногда самого себя по полгода не видел, только когда приходил к цирюльнику самому плохому и дешёвому, что мог сыскать, чтобы лохмы отросшие подстричь, и там сам себя в зеркале страшился. А тут ведь совсем человек-человек, размышлял Тоша с улыбкою, ему бы ещё уши размера поменьше да одёжку побогаче — и сам ну точно коли не граф, так дворянин какой.       За голодом внешним, угасшим от понимания, что никуда его девать уж не собираются — даже Настасья Сергеевна предпочитала его великодушно игнорировать и, ежели случалось ему одному рядом быть, порученья отдавала как будто бы в пустоту, — пришёл голод внутренний.       Не мог Тоша из головы своей выбросить большую библиотеку второго этажа и иногда ночами грешным делом страшно желал забраться в неё да забрать книжку любую, чтобы потом читать в свободные минуты в людской. Кто уж в такой громадине пропажу одной заметит? Да только сам себя одёргивал — права ему никто такого не давал, а ежели так, то делается он ничуть не лучше вора, а за воровство, хоть и столь неявное, шею мылят — только держись.       Тоша пробовал и с Акулиной коротать свободное время, но кухарка часто была занята и к готовке не подпускала, отвлекаться не любила и, чтобы Тоша помалкивал, коли решил с нею время провести, постоянно занимала его рот пирожками да пряниками. Тоша решил, что такое общение не скажется на нём благосклонно, и пытался уж к Кузьме с Юлием прибиться, да и там скучал непомерно, уставая от бесконечного трёпа и шуточек про пятое и десятое — и не упомнишь.       — Чего нос повесил, Антош? — спросил как-то Юлий, когда они все втроём сидели на сене. В этот раз с кухни тащил Кузьма, и у Антона совсем не было сил защищать её от посягательств, хоть и Акулина радостно замечала, что продукты пропадать стали куда меньше.       — Да думаю вот книгу какую почитать, да только ничего у меня нету, — Антон жевал в зубах колючую травинку и глядел куда-то в высокий и светлый потолок конюшни. Кузьма фыркнул сбоку, а Юлий не сдержал смешка.       — Так ты грамотный што ль? — прищурился он.       — Чтобы молитвы наизусть у церквей рассказывать, перво-наперво их надобно прочитать да выучить, — Антон пожал плечом, чуть обидевшись. Невелика наука, да и Тоша сам как-то думал, что бесполезная — в жизни только из всех книг ему Библия и пригодилась, да только уж перечитывал он её так много раз, что от слова божьего иной раз мутило, и казалось, что больше уж книги никакой в руки ему не попадётся.       А тут вот как — заело всего, как зудом каким напало, так и дёргает.       — Есть у меня книжонка одна, — задумчиво начал Кузьма, почёсывая бороду. И Тоша навострился, почуяв подвох. — Только я тебе её дам, если завтра с раннего утра мне с лошадью одной поможешь — уж слишком она своенравная, одному никак нельзя, а Юлия она прямо ненавидит.       Юлий тут же нахмурился и лоб почесал. Кузьма шуточно швырнул в него шапкой.       — Ах, да, эта кобыла! — вдруг догадался псарь и быстро закивал головой. — Сладу с ней нет, так и норовит меня укусить — моя бы воля, её бы под дуло поставить…       — Ага, — фыркнул конюх, — а потом тебя за нею следом.       Не нравилась Тоше эта сделка, но делать было нечего — жутко уж хотелось голову чем-то занять, — так они руки и разбили, условившись, что завтра с самого утра Тоша вместо обыкновенного отправится прямиком в конюшню и книгу свою получит.       Так оно и случилось. Заря едва забрезжила над усадьбой, звонкими лучиками обласкивая ещё кое-где лежащие сугробы. Кузьма уже стоял у ворот конюшни, широко их распахнув, и придерживая большую кобылу в серых яблоках, которая недовольно фыркала и трясла головою. Юлий совсем тихо как мышь забился на завалинку да так там и сидел.       — Вот, погляди, какова красавица, Рогнеда — хозяйская любимица, — весело махнул ему Кузьма, но лошадь, против его дружелюбного тона, так на Тошу зыркнула, что с места двигаться не хотелось. — Ну-ка, бери недоуздок.       — Это я-то недоуздок? — обижаться, конечно, Тоша не стал — с лошадьми он ведь и правда дела имел очень посредственные и скверные. Юлий с завалинки неприлично гыкнул.       — Недоуздок — это вот это, — Кузьма со смехом подёргал за кожаные ремешки на лошадиной морде. — А ты — дурачок. Говорю, бери, не пужайся, знаешь же, как животинки-то страх чуют? Ух, будь здоров!       Легче Тоше не стало — ни от знания, что такое недоуздок, ни от понимая, что Рогнеда его страх чует. А противная ведь какая кобылица, такая страх не только чувствует, но ещё наверняка им питается — точно ведь не приглянулся ей Тоша, потому как стоило ему руку протянуть, махнула она головой и ногами ещё перебрала недовольно.       — Хозяйская любимица, говоришь? — невесело усмехнулся Тоша и всё же ухватился за недоуздок — погладил бы ещё по шее, да только за руку стало страшно — а как вправду откусит?       Конюх полюбовался на них двоих, с одинаковым неприятием держащихся рядом, обернулся на Юлия, который ещё разок фыркнул, и через пару минут вернулся со седлом да уздечкой, свалив это у Тошиных ног.       — Ну, коль ты мне в ученики попался — будем работать, — произнёс Кузьма довольно и масляно заулыбался, дёрнув себя за краешек бороды. — А лучшее учение — оно какое? Правильно, практическое. Седлай-с.       Конюх широким жестом указал на амуницию, будто бы к столу приглашал дорогих гостей, и с хитрым поклоном, пряча блестящие весельем глаза, забрал из руки Тоши недоуздок.       Когда уж Тоша сам про себя думал, что ничего про лошадей не знает — душой он не кривил, дай боже, чтоб перед её от зада отличить да не влезть верхом и оказаться лицом к хвосту. А тут совсем всё в голове бедовой перепуталось, как будто Тоша первый день на этом грешном свете — раньше конюх ему позволял коней графских только кормить, к седланию и запряжению не подпуская, а тут вот как в конфуз заманил, кому расскажешь — засмеют.       Рогнеда, казалось, волновалась сильнее Тоши — на месте ей не стоялось, даже когда Кузьма уговаривал её постоять спокойно и дать Тоше шанс. Даже если шанс это двадцать пятый, когда наконец удалось разобраться, что седло отнюдь не первое, что закидывается лошади на спину, и как лучше крепится.       Солнце уже совсем вышло из-за горизонта, напекая голову весенним крепнущим жаром, а Тоша только узду на голову лошади надел, чувствуя, что страшно взмок от нервов. В голове, он был уверен, ничего из полученного урока не закрепилось, и в следующий раз получится ещё хуже. Кузьма же, напротив, стоял весь красный и надутый от еле сдерживаемого смеха да всё на завалинку поглядывал, и многочисленными взглядами с Юлием обменивался — хорош уж мучить? нет? ну, так тому и быть.       — Молодец, а теперь-ка давай, назвался груздем — полезай, мальчик, в кузов. — А сам смеётся, проклятый, что тошно становится, и Тоша кривится, беспомощно опуская руки. — Верхом ездить — дело полезное, мы-то тебя и этому научим.       Рогнеда, намаянная долгим осёдлыванием, вскинула голову и громко всхрапнула, когда Тоша взвалился на неё неловким мешком картошки — стыдно так перед лошадью стало, что щёки жаром обожгло. Хозяйская же любимица, к такому обращению не привыкшая и вряд ли возившая что-то тяжелее лёгкой хозяйки, а тут Тоша хуже валенка какого влез, почти обесчестил, а всё туда же — кататься.       Кузьма поглядел, как он взялся за поводья, перекрестил их обоих да пустил лошадь шагом. Благо ещё, что утро ранее, хозяева спят поди и не видят, как Тошу в седле качает словно пьяного, да не абы на какой лошадке — на чистокровной рысачке Настасьи Сергеевны, что души в ней не чаяла как в дочери. Впрочем, риск — дело благородных, и ещё немного — безрассудных.       Так и сидели псарь с конюхом, над всадником неумелым потешаясь себе в рукава.       Весеннее утро застало Настасью Сергеевну в приподнятом настроении. Прошли хмурые дни, затянутые серыми тучами, и промчались мимо страшные заморозки, разливая солнечное тепло нового дня как воду по комнате — в рыжих рассветных лучах звенел бархат тяжёлых штор, пахло нагревающимся деревом непокрытых полов, и впервые за долгое время нежиться в постели не было мочи.       Настасья Сергеевна поднялась скоро, надевая лёгкое платье, да сошла вниз к кухарке, веля чаю ей подать наверх, а с завтраком не торопиться и подготовить его к привычному времени — уж вряд Арсений Сергеевич и Дмитрий Темурович охотно раннюю побудку воспримут.       Так и сидела хозяйка дома в своих покоях у большого зеркала и мысленно улыбалась сама себе, лёгкости своей дивясь. Атлас её платья блестел на солнце не хуже самых дорогих камней, у окон резвились птицы, наполняя тишину чуть приглушённой, но задорной вознёй, и как никогда хотелось свежего воздуха глотнуть.       Акулина поднесла чаю, и Настасья Сергеевна ещё более уверилась в желании своём выйти к балконам. Прошлась она по тихому дому, ощущая себя спокойно и беспечно, словно бы в детство возвратилась, когда спать до полудня иногда не было сил, потому как летом в жаркие ночи и вовсе не спишь, читая романы из библиотеки отца.       Даже двери скрипели с почтительным благородством, пропуская Настасью Сергеевну на балконную площадку, и с таким же тихим шорохом захлопнулись. Воздух оказался намного морознее, и отчаянно цапал за непокрытые белые плечи и открытую грудь в фасоне, не подходящим для ранней весны. Только чашечка из тонкого фарфора грела пальцы, да и сама Настасья Сергеевна не желала отступать, лицом умиротворённо ласкаясь в солнечных лучах как в ладонях чьих-то — тёплых, уютных.       Слуги уже не спали, Настасья Сергеевная различала их голоса, что на птичью возню были похожи, и легко пригубила чашечку свою, наконец опуская глаза с акварельной голубизны бездонного неба на грешную землю.       Сперва увиденное её поразило — только слегка, как бывает, когда во сне начинаешь подозревать, что всё это не взаправду, хоть и обманываешься иной раз на пустом месте. Не могут же слоны жить в городских комнатушках и не испытывать стеснения, рассеяно приходило в голову Настасье Сергеевне всё так же отдалённо и хрупко, и потому не может же Антошка — этот дурной мальчишка — разъезжать верхом на Рогнеде по двору.       Зубы вдруг стиснулись до болезненного скрипа, и чистая ярость охватила всё естество Настасьи Сергеевны — на голове зашевелились волосы, и дрогнувшие пальцы выронили чашечку, зазвеневшую пронзительнее, чем тарелочка, разбитая когда-то этим мальчишкой. Вся природа кругом встряхнулась, испуганная, и Рогнеда, чутким ухом заслышав непривычный звон, взвилась на дыбы и сбросила с себя седока, оскорблёно заметавшись по двору.       Неудачливый седок, несмотря на то, что рухнул неприятно, прямо спиной наземь, ловко вскочил на ноги и побежал за ярившейся лошадью, что мотала головой и взрывала копытами слякоть, пачкая ноги и брюхо.       — Я его придушу, — чеканно сказала Настасья Сергеевна сама себе свистящим шёпотом. Внутри неё родилась холодная колючая злость, и кровь разлилась по лицу, проявившись на белой коже красными пятнами гнева. — Нет, лучше застрелю.       Ловкими пальцами Настасья Сергеевна скомкала своё платье, приподнимая его полы, и, более не проникаясь красотами и атмосферой дома, скорым шагом достигла отцовского кабинета. В руки попало ружьё, которое Настасья Сергеевна схватила, не озаботившись проверить его заряд, и столкнулась в дверях с Арсением Сергеевичем, которого явно чёрт сдёрнул прямо из постели — весь измятый со сна, в лёгком халате на ночную рубаху, кое-как заправленной в штаны, да тапки не в ту ногу вдеты.       — Я и тебя застрелю, — пообещала Настасья Сергеевна и проскользнула мимо брата, который следом бежал как щенок, всё пытаясь на ходу и халат запахнуть потуже, и тапки местами переставить, и выяснить, наконец, что же стряслось с утра пораньше.       — Настасья, На… Настя, — Арсений Сергеевич едва не канючил, хватая сестру за локоть, да только Настасья Сергеевна непреклонна была и так ловко плечами дёргала, что беготню они продолжили до самого первого этажа — пока в двери не вылетели, прямиком на крыльцо.       Картина вырисовывалась карикатурная: слуги втроём ловили лошадь, но более всех из них выделялся Тоша — испуганный и мечущийся как заяц в поле, сзади весь грязный и мокрый, вымазанный чёрти чем, а спереди — чистенький, ещё не успевший животом по весенней грязи прокатиться.       Настасья Сергеевна даже не взглянула на свои домашние туфельки и полы атласного платья, сразу нырнувшие в грязь, и сошла с крыльца, резким движением вскидывая ружьё на плечо — дочка охотника, от такой не скроешься.       Все четверо участников погони замерли — рысачка, почуяв хозяйку и завидев в её руках знакомый предмет, загарцевала к ней с явным облегчением. Юлий с Кузьмой давно шапки в сугробах потеряли и оба растерянно щупали свои головы, не зная, что вместо них сорвать, и просто опустились в глубоком поклоне. Один Тоша, оказавшийся ближе всех, стоял прямо, проглотив от ужаса палку, ноги у него дрожали от слабости и всё тело колотило как в простудной горячке — тут надо бы прощения вымаливать, да только в голове уж похоронный колокол бьёт и спасения ждать неоткуда.       Настасья Сергеевна сделала ещё шаг, скривив губы за прицелом, и Тоша рухнул как подкошенный на колени, а сам всё в дуло ружья заглядывает, как в колодец бездонный, и погибель там свою видит так же ясно, как солнечный свет.       — Пристрелю как собаку последнюю, — ругается Настасья Сергеевна и однозначно взводит курок, когда Арсений Сергеевич, наконец, разобравшись более-менее, сам с крыльца сбегает, впереди Антона встаёт и закрывает его собою. Настасья Сергеевна сразу увела ружьё с плеча, злыми глазами уставившись на брата.       И Тоша тоже смотрел на его спину снизу вверх, раскрыв рот, — совсем тогда Арсений Сергеевич божеством показался, явившимся как с небес. Головой он своею Антону солнце загораживал, и свет от него золотил его вихрастые чёрные волосы, рассыпаясь лучами как нимбом на иконах святых. У Тоши всё внутри перемешалось, а в горле застрял горький ком.       — С тобой ещё мне велишь разбираться?! — бросила Настасья Сергеевна, пока брат её быстро-быстро говорил что-то неясное. — Ты?! Да я тебя самого!..       Настасья Сергеевна вновь возвела ружье. Прозрачный утренний воздух на секунду стал ощущаться как едкий дым, и птичий гам показался шёпотом, как только Настасья Сергеевна дёрнула рукою вверх, поднимая дуло ружья, и оглушительно выстрелила. Тоша со страху припал к ногам Арсения Сергеевича, который даже не вздрогнул и упрямо глядел на сестру.       — Это, — она презрительно ткнула пальцем на Тошу у его ног, — на твоей совести.       И швырнула Арсению Сергеевичу ружьё, разворачиваясь и возвращаясь обратно в дом. Граф перехватил оружие одною рукою, даже не покачнувшись на месте, и выдохнул сквозь зубы, только этим и выказав своё напряжение.       Юлий с Кузьмой одновременно схватились за присмиревшую лошадь и, не переставая кланяться под грозным взглядом Арсения Сергеевича — таким же жёстким и колючим, как у его сестры, — спешно ретировались со двора в конюшни. Один Тоша на коленях так и стоял, на графа глядя как на чудо какое, запоздало вздрогнув от мысли, что ежели хозяйка не застрелила, так Арсений Сергеевич курок спустит — сказано же было, на графской он совести. Будто бы до этого было иначе.       Однако Арсений Сергеевич ружьё к плечу не поднимал, обернулся только на месте да к Тоше наклонился с полуулыбкой, роняя ему на плечо непривычно тяжёлую руку — так и обмер весь Тоша, почуяв, как сердце в нёбо ему ударилось, и припал к земле ещё ниже. Не сразу он сообразил, что бить его тоже не будут — граф только ладонь свою сжал на его рубахе да вверх потянул, из весенней слякоти вытягивая, и Тоша смиренно поддался, поднимаясь на слабые ноги, да только в глаза не смотрел, как ни старался Арсений Сергеевич взгляд его перехватить.       В дом возвращались молча и через людскую. Граф сперва хотел через парадное крыльцо войти, но передумал, решив лишний раз Настасье Сергеевне под руку не попадать, и шёл чуть впереди, шлёпая в домашних тапочках по развезённой грязью дворовой дорожке. Тоша следом за ним семенил, неуютно голову в плечи пряча да под ноги себе уставившись — снова весь стыдом липким окутался и, хуже собаки побитой, сжимался, даром, что не скулил от досады.       Арсений Сергеевич в дом вошёл первым. Ружьё он оглядел с неудовольствием, неаккуратно швырнул его на незанятую постель и деловито вылез из своей обуви, оставшись босым, заодно подвернул замызганные штанины на пару оборотов. Тоша скользнул за графом в людскую словно тень, прикрыл за собою дверь и так там и замер, не зная, что ему теперь делать — ушибленная спина, которую раньше Тоша не замечал, неприятно заныла, сырая одежда липла к коже и холодила, отчего по рукам да ногам, испачканным грязью, мурашки побежали. Переодеться бы ему, да с места сдвинуться физически больно, покуда Арсений Сергеевич всё в людской осматривается, примеряясь, куда бы сесть, и опускается, наконец, на табуреточку, тапки свои испорченные подмышкой спрятав.       И махнул ещё головой так важно, мол, рассказывай, что случилось.       Тошу как с цепи сорвало — от переполнившей его обиды на самого себя голос срывался почти в хнычь и потому стоял он совсем жалкий, мокрыми рукавами лицо обтирая да пачкаясь ещё хуже, чем был. Арсений Сергеевич ничего ему не говорил, только задумчиво головой кивал, разбирая, видимо, знакомые слова да общую картину составляя. А потом улыбнулся без издёвки, как только Тоша успокоился, и взметнул брови вверх.       — Правда? — прищурился он, всё улыбаясь. — Книги?       Тоша измученно кивнул в последний раз, повесив голову на грудь.       Тихий смех разлился по комнате лёгким перезвоном колокольчиков, и Тоша вскинулся весь, как вспуганная птица, — ожидал он от графа чего угодно: молчаливого упрёка, криков, да даже дуло ружья у самого лба. Но то, что он посмеётся? И не над ним, дурачком эдаким, а над ситуацией?.. Если уж без всякой драмы посмотреть, то и вправду — специально не придумаешь.       Арсений Сергеевич выдохнул совсем свободно, переводя дыхание, и задумался о чём-то, на Тошу глядя. Его мягкие непричёсанные волосы лохмами спадали на лоб, и домашняя его одёжа делала его до неприличия уютным. Тоше и думать о подобном было опасно, да только куда ж от мыслей таких спрячешься, коль граф пред ним на табуретке сидит — сам комичный до неприличия, босой да с обувью подмышкой.       Решил, видимо, что-то Арсений Сергеевич и подёргал сам себя за край халата.       — Поменяй. — Тронул потом своё лицо, и Тоша тут уж без русских слов его понял, засуетившись, да снова грязными рукавами утёрся, забывшись на секунду. Граф только ещё раз смешливо фыркнул, окончательно его смутив.       Сказал-то сказал да из людской никуда не ушёл, ружьё себе на колени положил и всё ожидал чего-то. Неловко было Тоше перед графом переодеваться, и потому нарочито медленно умывался он оставшейся с утреннего туалета ледяной водой в ковшике, надеясь, что Арсений Сергеевич оставит его одного. Куда там! Успокаивало лишь то, что граф на него и не смотрел как будто, повернул своё лицо в окошко, что солнечный свет ловило, и пальцами по цевью ружья барабанил.       Тоша всё равно сам спиной повернулся, неловко из прилипшей рубахи выворачиваясь, и услышал неодобрительный хмык. Обернув голову, Тоша заметил, как Арсений Сергеевич на его спину пристально смотрит, а потом глаза в глаза уставляется как-то чересчур прямо и бесхитростно, отчего внутри всё опять куражится и с места на место прыгает.       — К Дмитрию Темуровичу надо, — заметил он, вставая, и Тоша почувствовал себя в опасности, хоть ничего ему и не грозило, — руку вдруг выставил и замахал, умоляя Арсения Сергеевича на место вернуться. Не хватало, чтобы он ещё из-за его разбитой спины переживал.       Граф замер послушно, ближе подходить не стал, только поглядел тяжело, мол, всё равно к доктору пойдёшь, разве что пальцем не погрозил, и снова опустился на табуреточку свою. Тоша заторопился, боясь, абы ещё каких неловкостей не случилось, и, как только в порядок себя привёл, Арсений Сергеевич поднялся и вышел в коридор, Тошу за собой пальцем поманив.       Арсений Сергеевич ступал как кот — под ним даже пол не скрипел, и Тоша почувствовал себя ещё более нескладным, чем есть на самом деле. Они прошли мимо кухни, где Акулина тревожно заваривала чай и охала себе под нос, да вышли к лестницам.       Тоша сперва не соображал, куда ведёт его Арсений Сергеевич, знал только, что шуметь им нельзя, чтобы Настасья Сергеевна гневаться ещё пуще не стала, но, ступив на второй этаж, остановился вдруг как вкопанный, с ужасом наблюдая, как Арсений Сергеевич всё далее идёт и уже на пути к третьему замирает.       — Настасья Сергеевна не велела туда ходить, — голос сам собою стал шелестящим шёпотом, плечи свело, и спину от напряжения чувственно цапнуло в пояснице. Арсений Сергеевич улыбнулся заговорщически, освободив одну руку и сунув в придачу к тапкам в подмышку ружьё, подошёл да за локоть Тошу взял, за собою потащив. От близости такой в глазах брызнули искры, и Тоша послушно сошёл с места, сделавшись податливым, как масло от прикосновения раскалённого ножа.       Они прошли вдоль коридоров, пока Арсений Сергеевич не замер у одной из дверей и не толкнул дверь босой ногой. Не выпустив из пальцев ни ружья, ни Тошу, граф вошёл в собственные покои и тогда только локоть своего спутника освободил, для верности ещё плечом его подтолкнув вперёд да дверь закрыв, чтоб не убёг.       Тоша ничего не понимал и, как только Арсений Сергеевич отпустил его, замер как неживой, лишний раз воздух в комнате боясь потревожить. В больших окнах играло солнце, и по ногам сквозило холодом от открытых форточек. Вокруг оказалось так педантично прибрано, что Тоша даже пальцы в кулаки сжал, чтобы не нарушить ничего ненароком, только гардероб да простыни на кровати находились в беспорядке, будто бы Арсений Сергеевич в страшной спешке комнату этим утром покидал, что, наверняка, было правдой.       Граф сбросил грязные тапочки у входа, ружьё издалека швырнул прямо на кровать, и оно сразу утонуло в белых простынях да подушках, а сам к Тоше развернулся довольный и весёлый, будто бы причины для них обоих были кристально ясны.       Несчастное Тошино лицо, наконец, убедило графа заговорить на ломаном русском.       — В библиотеку, — он покачал головой, — нет. Настасья увидит. Сюда — приходи.       Тоша ничего не понял, и потому выражение его лица стало ещё более несчастным — хотелось ему поскорее сбежать от всех неудач сегодняшнего утра и спрятаться у Акулины под печкой, чтобы работой его сегодня не мучили. Но Арсений Сергеевич упёртый был как чёрт и по чужим глазам очевидное читать отказывался, решив, что раз не понимают слов — покажет действиями.       Уже в третий раз за такое короткое утро Тошу ухватили за руку и куда-то повели, и уже в третий раз его словно током сшибало моментально с любой мысли.       — Бери, — просто сказал Арсений Сергеевич, и тут Антон сообразил, что подвели его к книжным полкам, стоявшим, как и в библиотеке, от пола до потолка. Всё внутри дёрнулось, воспрянуло и опало, оставив ощущение безграничной благодарности, затопившей всё естество. Граф, видимо, удовлетворился изменившимся взглядом, и оставил Антона у полок, отходя куда-то назад.       Антон вовсе не заметил, что за локоть его теперь никто не придерживает, и жадно глядел на корешки книг, одновременно страстно желая коснуться каждой из них и страшась хоть одну из них тронуть. До конца так и не верилось, что Арсений Сергеевич позволяет ему любую из них себе забрать — слишком уж щедрый подарок для мальчишки, за которого Арсений Сергеевич целыми днями выслушивает выговоры от Настасьи Сергеевны.       — Арсений Сергеевич, и вы всё это читали? — Антон не смог удержаться от вопроса, тронув синий корешок с золотистой каймой, и вытащил книгу, раскрыв её на первой попавшейся странице. — Хотя наверняка нет, вы же по-русски не очень…       Со спины послышался неясный шум, будто Арсений Сергеевич задел что-то, и Антон быстро обернулся, только сейчас заметив, что граф переодевался за трёхстворчатой ширмой, закинув на неё халат и ночную рубаху. Только теперь, заслышав замечание Антона, он удивлённо высунул голову и глядел с ошеломлённым выражением лица.       — Чего? — Арсений Сергеевич моргнул, выходя из-за ширмы и застёгивая свежую рубашку.       Антон вздрогнул, спешно захлопнул книгу, но поставить её на место с первого раза не сумел. На свой несдержанный язык он страшно разозлился — чрезмерно безрассудный и глупый поступок.       — Вы наверняка прочитали много книг на французском и английском! — затараторил Антон, книгу ту в своих руках так и оставив, прижав её к животу. Арсений Сергеевич взгляда своего нечитаемого всё не отводил, будто ждал продолжения, отчего у Антона вновь в горле ком встал, и он всё не знал, куда деться: с чужим взглядом напрямую столкнуться боязно, и непослушный глаз всё по фигуре Арсения Сергеевича бегал. — А мне, вот, только одному языку-с обучиться посчастливилось…       Безопаснее всего было бы вовсе глаза спрятать, но сил отвести их от Арсения Сергеевича не было — жутко его хотелось разглядывать с головы до ног, любоваться совсем как архитектурой или картиной какой. Одним словом — как искусством. Завыло что-то внутри голодно, и Антон съёжился, почуяв этот голод, и порозовел ушами от размышлений своих непрошенных.       Арсений Сергеевич рассеянно отмахнулся, но как будто бы мысль какую-то не отпускал. Неужто обиделся?       — Успеешь, — сказал наконец граф, улыбнувшись и отвлёкшись на запонки, с которыми всё никак не получалось сладить. У Антона на сердце как ледяная рука разжалась, вновь позволяя дышать. — Застели.       Арсений Сергеевич протянул Антону руку, и тот удивлённо отставил книгу, бочком подбираясь к разобранной постели, впрочем, не менее удивлённый взгляд Арсения Сергеевича убедил, что делает он совсем не то, что его просят.       — Застелить? — на всякий случай переспросил Антон, но за одеялом всё равно потянулся.       — На рубашке?.. — Арсений Сергеевич беспомощно поднял обе свои руки запястьями вверх, показывая расстёгнутые запонки, и Антон тут же оставил одеяло в покое.       — Застегнуть, — поправил он вполголоса, подходя ближе и берясь за рукав рубашки. Руки вмиг стали бесполезными и неловкими, пальцы неконтролируемо дёргало, и Антон справился с запонками с горем пополам, боясь взгляд увести с ухоженных графских рук на его лицо, что сейчас было довольно близко.       — Застегнуть, — на выдохе повторил Арсений Сергеевич следом, задумчиво глядя, как Антон со скользкими пуговичками разбирается. Ладони Тошины неприятно взмокли, и, как только с делом было покончено, он спешно отошёл к двери, не поднимая головы.       — Я могу идти? — Тоша сам для себя звучал жалостливее некуда, но ничего так сильнее не хотелось прямо сейчас, чем сойти побыстрее в людскую и отсидеться там до самого вечера — отчего-то Тоша был уверен, что больше к нему сегодня с просьбами не пристанут. Только Арсений Сергеевич нахмурился и покачал головой, потерев свои запястья.       — А книги? Бери, что хочешь.       Антон уже честно даже читать не хотел, но стыдно было уходить с пустыми руками — Арсений Сергеевич его долго уж дожидался и такой чести удостоил, которой вряд ли мог кто-то ещё со двора похвастать, точно не Юлий с Кузьмой. Однако стоило коснуться книги, что так и не заняла своё место на полке, Антон пожадничал и взял вторую, вопросительно поглядев на графа.       Арсений Сергеевич одобрительно ему кивнул, и Антон тогда взял третью. И четвёртую. Арсений Сергеевич лишь легко посмеялся и ушёл к своему рабочему столу, мол, моего разрешения тебе более не нужно, сказал же — бери, что хочешь.       — Благодарю вас, Арсений Сергеевич! — Антон прижал книги к груди как великое сокровище, поклонился в самый пояс, едва не выронив всё на пол, и спешно вышел из покоев, почти не разгибая спины.       Граф не переставал улыбаться даже тогда, когда Антон дверь за собою прикрыл, и некоторое время задумчиво смотрел в пустоту. Наконец, словно ожив, Арсений Сергеевич достал старенькую и потрёпанную детскую азбуку, что сохранилась у него с самого малолетства, и уселся за стол, приготовив перо с чернильницей.       В конце концов, ученье — свет, а неученье — тьма.