Фаворит

      Апрель подходил к концу звонкой капелью и быстрыми ручейками. С каждым последующим днём солнце становилось всё игривее, и снежные сугробы, под неумолимым его жаром, почти сошли с дорог, на несколько дней приведя их в совершенную негодность из-за разошедшейся грязи.       На ту пору, как только обсохли дороги, катил по сельской тропке экипаж, запряжённый двойкой лошадей, а рядом с ним крутился верховой всадник на караковом коне. Всадник тот, в высокой бараньей шапке, то коня отпускал, позволяя ему вперёд уйти, то возвращался обратно к карете, лихо перекидывая ногу свою через голову коня, да так на седле ехал, вовсе не держась, будто бы на скамейке сидел, и вёл непринуждённую беседу со своею попутчицей, сверкая чёрными восточными глазами.       — Не доедете вы до графа, голову раньше проломите. — Попутчица его, полная женщина в немаркой, но богатой дорожной накидке, выглядывала из окошка экипажа и качала головой. Её закрученные в тугие кудри тёмные волосы едва колыхались, послушные утреннему ветру, не успевшему согреться под солнцем, и мягко спадали на пышную грудь.       — Не уважаете вы казаков, Екатерина Андреевна, — весело отмахнулся всадник, ещё и ногу на ногу закинув, словно мало ему было показной молодцеватости.       — Коня бы своего пожалели, Сергей Борисыч.       — Коня-то? — Сергей Борисович наклонился к лошадиной шее и любовно похлопал по ней ладонью. — Да разве я его обижаю? Атамана я всем сердцем люблю, лучший конь, что я видывал — второго такого и не сыскать. Это ещё что — баловство да несерьёзность, а видели бы вы его на войне — вот где сила, вот где ум!       Сергей Борисович приставил ладонь раскрытую между ушей Атамана ребром да прищурился, будто прицеливаясь.       — Заляжем на позициях, и даже опору под винтовку искать не нужно — кабардинцы сами голову подставляют, будто ты их меж ушами гладишь.       Екатерина Андреевна мягко фыркнула, сморщив нос, и поправила на руках перчатки.       — И после этого вы говорите, что не обижаете? А как застрелят?       — Мы с Атаманом счастливчики, Екатерина Андреевна, — казак сузил глаза и подмигнул, лихо перевернувшись в седле так, что конь снова оказался между ног, как ему и положено, а ступни звякнули в стремени. — Чай так глупо не сгинем.       — Это уж с Арсением Сергеевичем обсуждать извольте, я в вашей страсти понимаю ровным счётом ничего, — отозвалась женщина и вдруг ахнула, стоило только показаться графской усадьбе. — Батюшки, в гости приезжаю уж не впервые, а всё так же восхищаюсь!       — А хозяева-то спят небось. — Сергей Борисович тоже на усадьбу вдали посмотрел и мягко лицо увёл к солнцу. — Счастливые люди — не знают ещё, что их ждёт. Жаль пистоль да шашку с собою не захватил, а то в такой день грешно набега не совершить.       — Какого-такого набега?       — Разбойничьего, — рассмеялся казак и звонко защёлкал языком да щеками. Конь его прянул ушами и головой замахал, а Сергей Борисович, словно бы не весил ничего, отточенным быстрым движением вскочил на седло ногами и вытянулся во весь рост, да так и пустил Атамана галопом, подгоняя его залихватским оглушающим свистом.       Екатерина Андреевна карету свою пущать вскачь поостереглась по разбитой дороге, но захохотала всаднику вслед, приговаривая, мол, правильно, Сергей Борисович, так им!       Жильцов дома свист перебудил вмиг. Сергей Борисович не успел и полностью вокруг усадьбы объехать, а окна третьего этажа распахнулись одно за одним, и казак бойко салютовал хозяевам дома свободной рукой, на седле ногами стоя так же прочно как на земле.       — Привечайте гостей, хозяева, — присвистнув ещё разок и пустив Атамана шагом, Сергей Борисович уселся на его спину, но спешиваться не торопился, ожидая экипажик Екатерины Андреевны, что к крыльцу подъезжал куда степеннее и тише.       Дверь усадьбы распахнулась менее чем за минуту, и первым из неё показался Арсений Сергеевич, улыбающийся во весь рот. Никакой тёплой одежды он не надел, впрочем, горячной его натуре она уж точно не была нужна — да и ветер, хоть и был холоден, таял под крепнущим жаром распалившегося солнца. Сестра же его накинула на себя шаль и тоже вышла на крыльцо, улыбаясь. Её лицо, обычно хмурое и бледное после долгой жестокой зимы, озаряла трепетная радость, и кровь мягко прилила к щекам, словно тронув кожу нежным розовым лепестком.       Сергей Борисович лихо соскочил с лошади и открыл дверцу перед Екатериной Андреевной, подав ей руку. Забавно они смотрелись вместе, совсем уж карикатурно — большая женщина с раскрасневшимся лицом, сама вся кровь с молоком, а рядом невысокий и гибкий, как иголка стальная, офицер кавказской внешности с чёрной щетиной на подбородке да в казачьей форме.       — Яхонтовая моя, — Екатерина Андреевна всплеснула руками сразу же, как ступила на землю, и с распростёртыми объятиями двинулась к Настасье Сергеевне, крепко стиснув её точённую фигурку. Настасья Сергеевна рассмеялась вместе с нею от радости и расцеловалась с давней своей подругой в обе щёки. — Ой, а осунулась-то как, Настасьюшка, что же это такое? Непорядок!       — Да вот, братцу моему спасибо скажи, — отмахнулась Настасья Сергеевна, тут же болезненно сморщившись. — Не ведали печали…       Екатерина Андреевна обернула своё живое лицо к Арсению Сергеевичу, тепло за руки здоровающемуся со Сергеем Борисовичем, и покачала головою.       — Ох я ему! — пригрозила она шутливо. — А чего случилось, что ты озаботилась так, душенька?       — Я тебе лучше покажу, — пообещала Настасья Сергеевна и, поздоровавшись с Сергеем Борисовичем тоже, увлекла Екатерину Андреевну в дом, оставив мужчин на пороге за обсуждением лошадей и рассматриванием Атамана со всех сторон, будто бы зверем он был невиданным.       В усадьбе было ещё сонно и тихо, у дверей только Дмитрий Темурович стоял, протирая очки. Его лицо выражало крайнюю озабоченность и хмурость, однако, завидев Настасью Сергеевну с гостьей, доктор надел очки и вежливо поклонился.       — Екатерина, знакомься — Позов Дмитрий Темурович, доктор, — представила их Настасья Сергеевна. — Следит за здоровьем матушки, я тебе писала в письмах, что совсем ей нынче нездоровится. Дмитрий Темурович, это моя давняя подруга — Екатерина Андреевна Скулкина, помещица из соседней губернии.       Екатерина Андреевна протянула свою большую руку, и Дмитрий Темурович вежливо поцеловал её.       — Я слышала о вас много хорошего ещё задолго до того, как вы стали за Елизаветой Николаевной приглядывать, — призналась Екатерина Андреевна, с интересом отмечая невысокий рост доктора. Обмельчали нынче мужчины. — Как её здоровье?       Дмитрий Темурович вдруг кисло улыбнулся.       — Могло быть и лучше, Екатерина Андреевна, утренний шум никому на пользу не идёт, — отозвался он, и дамы вздрогнули. Улыбка с лица Настасьи Сергеевны сошла, словно её унесло быстрым морским отливом, и вернулась нездоровая усталая бледность. Доктор поспешил их успокоить. — Не переживайте вы так, всё же в этом вы ничуть не виноваты, а…       Дверь вновь распахнулась, и Арсений Сергеевич вошёл в прихожую вместе с Сергеем Борисовичем, ловко снявшим с головы высокую баранью шапку и щегольнув казацким чубом, изрядно отросшим и затянутым на затылке в узел.       — Господи, опять ты, — несдержанно высказался Дмитрий Темурович, и в комнату словно бы проник ледяной сквозняк. Сергей Борисович удивлённо обернулся на доктора и вдруг весело оскалился, оглядев его с ног до головы.       — Ну, не Господи, конечно, но да, я, — казак протянул Дмитрию Темуровичу руку, и доктор раздумывал на секунду дольше, чем следовало. Рукопожатие их было крепким, но при этом едва ли не соперническим, и у всех в комнате на душе потяжелело до тех пор, пока мужчины не разжали рук.       — Так вы знакомы? — Настасья Сергеевна в замешательстве поглядела на брата, но тот пожал плечами, тоже крайне удивлённый.       — Случалось встретиться на поле боя, — отрешённо объяснил Дмитрий Темурович, против своих холодных слов взгляда от Сергея Борисовича не отрывая.       — Скромно с вашей стороны, Дмитрий Темурович, опустить многие детали, — подстегнул он в ответ.       — Ну что ж, расскажете за завтраком, — ловко увела разговор Настасья Сергеевна с опасной темы, уверенная, что за столом никому об этом и не вспомнится. — Вы поспели как раз вовремя.       В большом обеденном зале уже дымился горячий самовар, и Акулина ловко расставляла приборы на пять персон, подгоняя Антона, который этим утром был рассеяннее обычного — нежданные гости застали его за утренним чтением и нешуточно перепугали начавшимся шумом. Он уже собирался выпрыгивать на улицу, но кухарка перехватила его у лестниц и наказала поскорее вынести самовар да ждать у дверей — после некоторых событий хрупкую посуду ему больше не доверяли, хоть Антон и был уверен, что более подобных оплошностей он не допустит.       Когда двери в обеденную комнату распахнулись, внутрь скользнули живые голоса и звуки шуршания многих одежд, разбавившие привычно размеренное утро — Тоша совсем отвык от суеты и от лиц чужих людей, потому почувствовал себя немного скованно, склоняя голову.       Первым входил Арсений Сергеевич — Антон, хоть и глядел только в пол, узнал его по домашним ботинкам и красивой руке в одном перстне, что потирала вторую ладонь. За ним следом вошёл невысокий казачий офицер, который, даже не глядя в сторону Антона, швырнул ему шапку, чуть правее, чем нужно было.       Антон резко вздохнул, привлекая к себе внимание, поймал шапку, вытянув в сторону руку, и замял её в ладони.       — Ух ты чёрт! — воскликнул Сергей Борисович, удивлённо уставившись на Антона снизу вверх. Его внимательные чёрные глаза сощурились и оглядели Антона с ног до головы, будто бы не переставая дивиться его росту. — А я-то уж было подумал, что шапку на вешалку кинул.       — Вы бы промахнулись, — заметил Антон и тут же чуть смутился, закусив щёку. Неловкость в лёгкое настроение дома снова не впустила Настасья Сергеевна, привычно закатившая глаза, и отмахнулась как от надоедливой мухи, проходя к столу и подавая прочим гостям пример.       — Это наш новый слуга — Антон, питомец Арсения, брат мой его ещё в Пасху едва каретой не задавил, — чуть жёстче сказала она. Тоша уже даже внимания на слова обидные не обращал, помогая Екатерине Андреевне с её дорожным плащом и перчатками. — Моя непреходящая головная боль.       — Этот мальчик? — удивилась Екатерина Андреевна, поглядев Антону вслед. — По-моему вполне милый молодой человек.       — От мышей в подвале больше прока, — не унималась хозяйка. — Знаешь, какую наглость сотворил на конюшне?       Настасья Сергеевна зарделась от гнева, едва коснувшись неприятных воспоминаний, и взглянула на Арсения Сергеевича, что вдруг несдержанно фыркнул и покачал головой.       Вернулся Тоша в тот момент, когда господа за столом хохотали, слушая, как Арсений Сергеевич им что-то живо рассказывает. Не смеялась только Настасья Сергеевна, которая историю с Рогнедой явно запомнила в совсем другой палитре эмоций и менее радостных красках. Господа, впрочем, внимания на него более не обращали и, отсмеявшись, перешли на разговоры другого характера, для удобства общаясь только на французском.       К себе тоже не подзывали, слишком занятые обществом друг друга, и Антон стоял у дверей, мягко сцепив руки, и иногда, движимый любопытством, поглядывал на приезжих гостей. Акулина толком ничего про них не рассказала, слишком уж занятая на кухне, и Антон сам себя развлекал тем, что придумывал, кто они и откуда, да ещё подмечал потихоньку, как атмосфера в усадьбе сменила свои полярности. Настасья Сергеевна, вопреки обычной своей сдержанности, не была холодна и смурна, а легко и красиво улыбалась, попивая из блюдца чай. Арсений Сергеевич же и так был дружелюбен практически всегда, и потому Тоша совсем не удивлялся его блестящим довольством глазам. Только Дмитрий Темурович держался чуть скованнее обычного.       Доктор, держащий себя зачастую увереннее Арсения Сергеевича, который порою был скован влиянием Настасьи Сергеевны как старшей в семействе, вдруг показался благородным котом, которого до смерти замучили пришлые дети — с достоинством он старается не выказывать своего раздражения, да хвост всё как хлыстом по полу стукает, предупреждает. Антону показалось, что это из-за казачьего офицера, который иногда был невообразимо громок, и будто бы специально стремился Дмитрия Темуровича поддеть, как большой пёс, что всё лезет под руку и приставуче льнёт к самым ногам.       Мысли эти были так занимательны, что Тоша не сообразил, что улыбается, расслабленный настроением всемирной дружелюбности.       — Энтони, — вдруг позвал Арсений Сергеевич, и Тоша тут же вздрогнул, будто ему по щекам ладонями хлестнули. Граф его по-другому называть так и не приучился, да и будто бы вообще не хотел — ему-то может и привычно со своим иностранным образованием на заморский лад имена коверкать, а у Тоши сердце каждый раз обмирает и в пятки со всего маху шлёпается. Над ним уж и Настасья Сергеевна смеялась, мол, чего ж он псаря сразу Цезарем не называет, даже Дмитрий Темурович колко прокомментировал, что наверняка беспокоится, что свергнут они тогда его с должности да вероломно заколют ножами в спину всем двором. Арсений Сергеевич, впрочем, привычке своей не изменил, хоть и сам Тошу подзывал редко, да, как ведётся, метко — перед самими гостями.       Антон подошёл ближе на слегка негнущихся ногах, ощутив, как уши предательски розовеют, от удивлённых взглядов, на него обращённых. Один граф словно не замечал неловкости.       — Вели подготовить конюшню и… — Арсений Сергеевич замялся. Язык давался ему довольно легко, но учил он его так быстро, что порой простые слова забывал в тот же момент.       — Псарню, — помог Антон и почувствовал, как воздух вокруг лёг ему на плечи тяжёлым глухим покрывалом, будто бы он сделал что-то не так. Однако, супротив ощущению, Арсений Сергеевич лучезарно ему улыбнулся, отчего смешливые искорки посыпались из его глаз, и кивнул, отпуская.       Антон склонил голову в ответ и спешно развернулся, чувствуя, как гости, ещё слегка поражённые, глядели ему в спину, а потом с таким же удивлением воззрились на графа. Только Настасья Сергеевна с Дмитрием Темуровичем, привыкшие к манере Арсения Сергеевича порой не придерживаться никаких рамок, принятых в светском обществе, продолжили пить чай.       Первым голос подал Сергей Борисович, хмыкнув с какой-то глубокой и задумчивой грустью:       — Снова протоптанными дорожками ходишь, да?       По удивлённому возгласу Арсения Сергеевича, Тоша догадался, что фразу эту граф совсем не понял, но наверняка пояснять ему её не стали. Или Антон просто этого уже не слышал, спешно выйдя за пределы обеденной комнаты и чувствуя, как потихоньку его отпускает налипшая скованность, а лицо перестаёт гореть как от печки.       Юлий и Кузьма нашлись на конюшне и указам Антона послушались практически сразу. После той неудачной шутки они вообще как-то его избегали — то ли потому, что Тоша невезучий такой и с ним играть — себе дороже, то ли потому, что, наоборот, везучий и вместо наказания получил протекцию от Арсения Сергеевича и даже книги, за которыми так охотился.       Антон тогда специально во двор ещё вышел издалека стопкой книжек из графских покоев похвастаться, пьяный от радости и сияющий ярче начищенного Акулиной самовара.       По возвращению в дом оказалось, что господа уже отзавтракали и заняли комнаты отдыха — только Дмитрий Темурович их покинул, заявив, что ему пора проведать здоровье Елизаветы Николаевны, но всем было довольно очевидно, несмотря на всю вежливость и весомость заявления, что доктор от общества гостей тяготился и стремился к привычной тишине и размеренности.       Убрав стол да разобравшись с посудой, Антон вернулся в людскую — хозяева наверняка после отдыха отправятся на прогулку, пока благоволила погода, и потому в усадьбе будет тихо. Дмитрий Темурович вряд ли до обеда покажется в общих комнатах, желая избежать ненужного общества, и потому Тоша решился вновь зайти в покои графа да поменять уже прочитанные книги на новые.       Если ранее он ещё мучился и тяготился данным ему разрешением входить на верхние этажи и всё ждал, что Арсений Сергеевич своё позволение заберёт так же легко, как его дал, то теперь не мог сдержаться, даже если бы ему запретили: Антон, совсем как Ева, уже вкусил запретный плод и взрастил в себе жадность, о которой ранее и не думал, а теперь не в силах забыть.       Художественной литературы в личной библиотеке Арсения Сергеевича не хранилось, а научные труды давались с большим усилием — бывало, что Антон вымучивал одну страницу целый вечер, пробираясь через густые дебри терминологии и сложносочинённых предложений как сквозь бурьян. Но Тоша не жаловался — было время, когда он о таком даже мечтать не мог, и понимание, какого счастья он уже успел достичь, рождало в нём ощущение чрезвычайно целеустремлённости и необъяснимой радости.       С такими чувствами Тоша набрал в руки всё, что успел прочесть, и вышел к лестницам, прислушиваясь к дому, который отвечал ему звонкой тишиной. Наверняка стоило бы ещё пройтись по комнатам, узнав, не нужна ли господам ещё какая помощь в сборах, но Антон смалодушничал и легко взлетел по лестницам к третьему этажу, продолжая прислушиваться.       Воздух здесь казался чуть более вязким из-за более глубоких оттенков дерева и закрытых дверей в личные комнаты в отличие от распахнутых сквозных залов. Антон обычно не задерживался в коридорах, беспокоясь, что Настасья Сергеевна застанет его и отругает, а потом и за Арсения Сергеевича примется — всё-таки бесконечно везти ему не могло.       Однако сейчас внутри разливалась твёрдая уверенность, что никто его не увидит, и Тоша не спешил, разглядывая картины, развешанные вдоль коридора, словно бы видел их в первый раз.       Масляные пейзажи, впрочем, ничего в Тошиной душе не трогали точно так же, как и натюрморты — какой интерес был художникам писать, например, чайник, было слишком неочевидным. Антон больше любил рассматривать портреты, которые висели ближе к концу коридора, первым из которых было изображение, вероятно, Сергея Кондратьевича и его супруги — Елизаветы Николаевны.       Если верить кисти художника, то Арсений Сергеевич и Настасья Сергеевна явно пошли в отца. С картины он смотрел сурово, щуря глубокие синие глаза, впрочем, на тонких его губах играла чуть плутоватая улыбка. Его красивый офицерский мундир выглядел совсем как царский — с красной лентой, перекинутой через плечо, и блестящими золотыми орденами. Женщина рядом слегка терялась на его фоне — она совсем не улыбалась и, хоть тоже была красива, казалась болезненной и невероятно хрупкой, только серые её глаза пронизывали душу как иглы.       Тоша не очень любил подолгу рассматривать этот портрет, но всё равно раз за разом это делал, потому как боялся признаться самому себе, ради какого искусства он здесь на самом деле. Елизавета Николаевна с картины будто бы знала его мысли, и оттого её острый взгляд становился ещё более живым и непримиримым. Мы понимаем, ради чего ты приходишь, будто бы говорила она, и Тоша заранее Елизавету Николаевну побаивался — совсем как Настасью Сергеевну, только на уровне духовном, мистическом.       Настасья Сергеевна на картине — красивая, черноволосая, с высокомерным полуприщуром, как у отца, и в струящемся атласном платье — тоже была с мужчиной. Он не был так красив и ничем примечательным не выделялся, разве что офицерским мундиром и шашкой на боку, теряясь на фоне Настасьи Сергеевны почти так же, как Елизавета Николаевна блёкла на фоне своего мужа. Акулина сказала, что это князь Самбурской, муж Настасьи Сергеевны, но тот поженен ещё и на своей службе, потому бывает в своём поместье раза два в год от силы. Настасья Сергеевна только и рада была немедленно переехать в отчий дом, да и после, как несчастье с родителями случилось, о решении своём не пожалела, управляя родной усадьбой куда охотнее, чем чуждым ей поместьем.       Последний был именно тот портрет, к которому Антон всё это время шёл, уверяющий себя, что мастерство художника захватывает его больше, чем черты лица человека, изображённого на холсте.       Арсений Сергеевич на портрете был один. Мягкая, но всё та же лисья улыбка, прищур глаз, красивые руки с узловатыми пальцами и чёрные волосы, которые были подстрижены короче, нежели чем есть сейчас. Антону нравилось, что он мог посмотреть на графа, хоть и написанного на картине, и не задохнуться от неловкости, не сгореть со стыда и не чувствовать режущей боли в глазах оттого, что ему положено оторвать взгляд от такой красоты, на которую, против всяких правил, хотелось смотреть без счёта времени. Он же ведь совсем как из мрамора выточен — смотри, да не трожь, — и Антон смотрел так жадно, будто бы в последний раз, будто бы исчезнет в ту же секунду, как голову отвернёт.       Совсем другим всё ощущалось в такие минуты. Вседозволенность страшная окутывала его существо и возвышенность неясная, словно он мог руку протянуть и коснуться чужой острой скулы, отразиться в синих глазах как в зеркале. Да, Антон всегда замечал, что пейзажи его не трогают, однако, когда беззастенчиво рассматривал Арсения Сергеевича, не боясь глядеть ему прямо в глаза, только и думал, что о море — глубоком таком, бездонном, на дне которого черти баюкают его погибель, а Тоша будто бы и рад сгинуть там, не помня ничего.       Пальцы сжали книги ещё крепче, словно они могли выскользнуть на пол, и Тоша почувствовал, что улыбается. Книги эти, совсем как якорёк, возвращали его в реальность, шуршали под ладонями и пробуждали как ото сна, который всё не хотелось от себя отпускать.       — Попался, который кусался, — вдруг раздалось сбоку, и Антон вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте. Кровь отлила от лица, сделав его белее бумаги, а руки задрожали, едва не роняя книги.       Екатерина Андреевна стояла недалеко от него и улыбалась, сложив руки на груди. Одна её бровь была насмешливо вздёрнута, и Антон совсем не знал, что ему делать, ощутив, как всего обдало и холодом, и жаром разом. Что ж с ним теперь будет?       — А ну-ка подь суды, — Екатерина Андреевна вдруг сделалась серьёзной, заговорив просторечьями, и Тоша испугался ещё сильнее. Конечности его онемели, но он всё равно постарался книги за спиною запрятать, и сам подобрался ближе, ничего не соображая. — Я тут уж минут десять, а ты, рот разинув, сколько так успел простоять?       Антон беспомощно задвигал ртом, наконец, определившись, что чувствует стыд напополам со страхом. Но горло так сдавило, что сказать ничего не получалось.       — Бедный мальчик, — покачала головой Екатерина Андреевна, — а как здесь не я, а Настасья тебя застала?       Внутри всё перекувыркнулось.       — Успокойся, не расскажу я ей, на кого рот разеваешь, — усмехнулась Екатерина Андреевна и сузила глаза. — Ты мне только скажи, отчего на портрет Арсения Сергеевича как юродивый на икону уставился?       — Красивый, — просто ответил Антон, почуяв, как слова царапнули сухое горло. Кровь прилила обратно к лицу и обожгла щёки от невнятной внутренней обиды — такие он эпитеты минуту назад придумывал, чтобы сейчас не смочь сказать ничего, кроме вот этого.       — Красивый, — повторила Екатерина Андреевна с насмешкой. — Когда всем раздавали голову здравомыслящую, ты в очереди за второй порцией роста стоял, судя по всему. Постыдился бы, где-то по миру ходит один очень головастый карлик.       Тоша моргнул, не понимая, то ли пошутили над ним необидно, то ли наоборот обидно, то ли в ноги падать прямо сейчас, то ли поздно уже.       — Ладно, — вдруг сжалилась женщина. — Ну и чего, только ради портретов сюда пришёл?       — Книги. Арсений Сергеевич брать из библиотеки своей разрешил, — совсем тихо ответил Антон.       — И опять Арсений Сергеевич, то-то ты у Настасьи хуже шила в одном месте! — рассмеялась Екатерина Андреевна. — Книги ещё за спиною прячешь — таково сокровище?       Тоша смутился, не зная, что ему делать-то — ругать его снова не ругали, так, шутливо журили, гнать тоже не гнали. От неопределённости вновь тошно становилось.       — Давай так, Антош, я тебя сейчас отпущу и никому не расскажу. Можешь делать, что делал — хозяева с Сергеем Борисовичем на верховую прогулку собрались, а я, — Екатерина Андреевна, ничуть не смущаясь, указала на себя пухлой рукой, — сама та ещё кобылка и нечего мне верхом на другой делать.       Антон не сдержался и прыснул.       — Только обещайся вечером ко мне зайти, — добавила она чуть серьёзнее. — Я с тобой только разговоры поразговариваю, ты заранее не бойся, ничего тебе не откушу.       Так и остался Антон потерянно в коридоре стоять, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Екатерины Андреевны.