Фаворит

      После полудня солнце разыгралось в высоком небе, ласково припекая плечи и ослепляя непривычный глаз. Сергей Борисович, первый оказавшийся верхом, ловко управлялся Атаманом, едва дёргая за поводья — конь, хоть и горячился под ним, готовый немедленно пуститься галопом, сдерживался, слушаясь всадника.       — Хорош же, ну? — улыбался казак, с хвастовством вовсе поводья отпустив, а Атаман всё так же ему подчинялся, как мысли читал, двигаясь лёгким аллюром по кругу, словно бы на корде бегал.       Настасья Сергеевна, не пожелав переодевать своего платья, на смирную Рогнеду уселась на дамский манер, только поправив свою прогулочную шляпку с длинною голубой лентой. Рысачка под нею стояла смирная и величавая, красиво изгибая шею.       — Шустрый, конечно, да только не мелковат ли? — усмехнулась хозяйка, скорее Сергея Борисовича поддевая, нежели над конём потешаясь.       — Ай-яй-яй, Настасья Сергеевна! — Сергей Борисович покачал головою, впрочем, не переставая хитро улыбаться, ничуть не обидевшись. — Нам в нашем деле крупность и необязательна, я бы даже сказал, изрядно вредит. Вот вы мне скажите, в кого попасть легче: в резвого мелкого зайца или, скажем, в сохатого? То-то же. Далече едем?       — Зачем далече? — Настасья Сергеевна пожала плечами, мол, прогулка у них сегодня бесцельная — чистым воздухом надышаться да кости размять перед обедом. — То поле пересечём да к леску выйдем, а оттуда можно и обратно поворачивать. Юлий? Спускай собак, пусть с нами побегают, а то до охоты не дотерпят.       Поле стелилось пред ними сухой жёлтой травой, не успевшей ещё обновиться из-за задержавшихся нынешней весной морозов, а земля под ногами лошадей чуть пружинила, напитанная водою сошедших сугробов и ночных дождей. Лошади двигались мягким шагом, приученные к немому сопровождению борзых, что, как часовые, рыскали вдоль поля и гоняли мелкую живность, заодно вспугивая окрестных птиц.       На французский господа перешли скорее, чтобы и Арсений Сергеевич из разговоров не выпадал, всё ещё чувствующий себя неуверенно в русском языке. Граф, к слову, сперва казавшийся воодушевлённым больше прочих, теперь выглядел недовольным, стоило только отъехать от усадьбы.       — Арсений, чего нос повесил? — Сергей Борисович прищурился лихо, напротив, ощущая крайнее довольство — свежий ветер пьянил и кружил голову, особенно после столь длинной зимы, не позволявшей насладиться ни верховой ездой, ни уж тем более обществом старых друзей.       — А это он на выделенную ему кобылку дуется, — не сдержалась Настасья Сергеевна, порозовевшая от веселья. — Привык к своим английским чистокровным и всё без поломанных рук ему спокойно не живётся.       — В здешних лошадях нет никакого задора, — на выдохе подтвердил Арсений Сергеевич. Гнедая лошадь под ним двигалась спокойно и расслабленно, не доставляя никаких неудобств — любой здравомыслящий человек нашёл бы в этом прекрасную возможность отдохнуть, но граф, вопреки всему, казался разочарованным, что ему не приходится каждый раз подтягивать поводья, как Сергею Борисовичу на Атамане. — И страсти тоже нет. Я верхом будто бы на осле.       — Это тебе не скачки, а прогулка, — усмехнулась Настасья Сергеевна, перехватив рукою шляпку, которую едва не сорвало резким порывом ветра, и длинная её лента хлестнула в воздухе. — Хочешь, на охоту выделю кого порезвее?       Сергей Борисович громко рассмеялся, глядя на обиженное лицо Арсений Сергеевича, который жаловался, что в усадебных конюшнях все лошади хуже сонных мух и неясно, как они с такими умудряются на охоту выходить.       — Настасья Сергеевна, не возражаете, если мы с Арсением спор затеем? Вот прямо отсюда и, — Сергей Борисович поднялся на стременах, указывая рукою вперёд, как будто бы хотел пальцами самого горизонта коснуться, — до той рощицы пройдёмся галопом? Авось угомонится брат ваш.       Настасья Сергеевна чопорно сжала губы, с притворным недоверием оглядев Арсения Сергеевича.       — Угомонится? Да что вы, ни в жизнь, — покачала головой она, заметив, как граф нахмурился и посерьёзнел. — А вот спор разрешаю — пусть проигравший сегодня после обеда сыграет нам на фортепьяно в гостиной.       — Это же нечестно! — Арсений Сергеевич тоже на стременах едва не подскочил, да только удержался, боясь ещё сильнее спутников столь скорой своею реакцией рассмешить. — Настасья, ты же знаешь, что Сергей не умеет играть!       — Конечно, знаю, — спокойно подтвердила Настасья Сергеевна и хитро приулыбнулась, лисьи сощурив заблестевшие глаза. — И наверняка могу сказать, что Атаман куда резвее нашей Каштанки.       — Это дважды нечестно!       — В самом деле? — деланно удивилась Настасья Сергеевна и прибавила уже на русском, чуть издевательски. — Слово не воробей: вылетит — не поймаешь.       Сергей Борисович расхохотался, едва не стирая слёзы с глаз, но от предложения своего так и не отказался, как бы ему жалко не было видеть уничтоженного собственною сестрой друга.       Настасья Сергеевна неспешно продолжила поездку, глядя, как всадники стремительно летели над полем, постепенно превращаясь в маленькие точки — даже охотничьи собаки не поспевали за ними, сопровождая их галоп заливистым лаем. И, конечно, исход спора был и без того ясен — Настасья Сергеевна поставила на верную лошадь, и Атаман перегнал соперников играючи, чем Сергей Борисович был страшно доволен.       Арсений Сергеевич же, хоть и остался в проигравших, поражение в конце концов принял с неявной внутренней улыбкой — само действо соревнования повлияло на него благосклонно и последующая игра на фортепиано не омрачила его настроения.       В усадьбу они возвратились, как только борзые повесили языки на бок, набегавшись. Кузьма с Юлием принялись рассёдлывать лошадей и передавать их Антону, у которого работы с приездом гостей явно стало более обычного, хоть и справлялся он с ней довольно скоро, не приходя в своё обычное неловкое состояния из-за незнания, что ему следует делать.       Всё же, несмотря на некоторые трудности, с лошадьми он теперь управлялся слаженнее, до сих пор избегая разве что Рогнеду, которая прониклась к нему нескрываемой антипатией, почти как её хозяйка. Антон даже оставил её на совести Кузьмы, подходя к Атаману, которого господа ещё долго осматривали со всех сторон.       Антон уж совсем не понимал, о чем Арсений Сергеевич разговаривал с Сергеем Борисовичем, но потому, как оба они руками коня то за холку щупали, то за колени, казалось, что спорили и сравнивали его комплекцию. Мешаться Антон не стал, смирно стоя за господами и ожидая, когда и Атамана можно будет увести, и вдруг поймал себя за тем, что сам внимательно слушает — даром, что язык ему чужой.       Впрочем, чего тут понимать? Тут главное было за руками следить — Арсений Сергеевич руку выше над холкой коня поднял, рост породы показывая, форму и постав шеи тоже скорее движением ладони показал, чем словами объяснял, и линию спины очертил чуть длиннее. Вот Антон и забылся, в паузе между фразами господ важно кивнув, мол, даже он без слов разобрался, будто бы граф это ему лично пояснял. И надо же было Сергею Борисовичу его именно в этот момент взглядом поймать — посмотрел он на него блестящими чёрными глазами с прищуром и усмехнулся.       — Так и ты в лошадях смыслишь? — спросил он на русском, упростив Антону задачу ровно наполовину. Однако вопрос всё равно оказался столь неожиданным, что Тоша даже испугаться не успел того, что его в беседу господ вовлекли: встряхнулся только и спешно покачал головой.       — Нет, ваше благородие, — и чуть смутился, когда Арсений Сергеевич тоже глаза на него поднял с искрящимся весельем, — просто интересно стало. Прошу прощения.       — Ежели бы смыслил, уже бы вычистил их всех да накормил. — Настасья Сергеевна на Антона даже не взглянула, оставляя свою лошадь Кузьме, и выходя за ворота конюшни, но его всё равно пробрало ужасом до костей. Взгляд он свой в пол уставил, и плечи сами собою вверх поднялись, будто стараясь уши скрыть. Этот жест смущения Арсений Сергеевич перебил, уронив Антону на плечо руку и крепко сжав. Внутри снова всё рухнуло в самые пятки.       — Тоже научишься, — просто сказал граф, ослабил ладонь, чтобы по плечу похлопать и ещё раз сжать. Антон обмер, словно в камень обратился, когда Арсений Сергеевич руки с его плеча так и не убрал, обратившись к Сергею Борисовичу на французском. — Он скромничает, а Настасья и того преуменьшает — за месяц, что он здесь, с лошадьми научился обращаться не хуже Кузьмы.       Сергей Борисович на них двоих не смотрел как будто бы специально, отчего-то точно так же, как и Антон, почувствовав себя неудобно.       — Ну раз ты, Арсений, так говоришь, то Атамана мне здесь оставлять нестрашно. Пошли, негоже заставлять Настасью Сергеевну ждать.       Арсений Сергеевич кивнул, убирая свою руку, и не успел Антон отмереть, как граф его ещё сильнее поразил — подмигнул заговорщически, будто какую-то тайну большую с ним разделил, и улыбнулся красивой лёгкой улыбкой, разворачиваясь к выходу. За столько времени к Арсению Сергеевичу уж привыкнуть стоило, да только каждый раз он умудрялся из-под ног почву выбить, всё кругом перевернуть и выглядеть при этом непринуждённо, словно бы ничего не случилось.       То ли правда не замечал, то ли притворялся.       Антон очнулся, как только Атаман перед ним громко всхрапнул и нетерпеливо переступил ногами, обращая на себя внимание. Тоша тут же положил ему ладонь на шею, мягко поводив по тёмной шерсти, взмокшей от быстрого бега, и увёл присмиревшего коня в стойло.       До обеда ещё оставалось время, и господа возвращались в усадьбу через сад — деревья становились намного живописнее, оживали набухшие почки и воздух наполнялся приятной свежестью, очищавшей голову от скверных мыслей. Над головою висел только бездонный голубой купол, да птицы распевались по веткам, приводя случайных слушателей в ещё больший восторг.       Арсений Сергеевич первым покинул их компанию, отметив, что стоило бы навестить Екатерину Андреевну, которая с ними на прогулке не была, и развлечь гостью беседой. Настасья Сергеевна отпустила брата лёгким кивком и, стоило только остаться ей с Сергеем Борисовичем наедине, почувствовала, как лёгкое настроение сходит с неё как волна, оставляя морозящий холод.       Она взглянула на Сергея Борисовича без улыбки, с внутренним тревожным надломом.       — Сергей Борисович, скажите мне, как мой муж? — Вопрос дался сложнее, чем ей думалось — внутри будто завыли голодные волки, как только заметила она, что и казак уж перестал улыбаться и посерьёзнел, отворачивая лицо. — Не передавал ли приветов?       — Боюсь, что нет, Настасья Сергеевна. — Мучить женщину непрямыми, но более мягкими ответами Сергей Борисович не стал. — Пересекались мы с ним незадолго до моего отъезда в столицу. Князь Самбурской всё на самую передовую рвётся у турецких границ, но, удивительное дело, до сих пор не ранен и здоров. Наверняка так будет и впредь.       Настасья Сергеевна почти не поменялась в лице, лишь нахмурилась чуть сильнее обычного да руки сцепила, чтобы не было заметно дрожи в непослушных пальцах. Её будто бы совершенно не задела нерадостная новость и одновременно надломила в ней нечто внутреннее, сокрытое.       — Жив и то славно, — поспешила отозваться она легкомысленно, вновь возвращая себе лицо. Улыбка наверняка вернётся на её губы нескоро, но уж омрачать приезд гостей своей личной неприятностью хозяйка посчитала недостойным. — Уж вы-то напомните ему при встрече, что он женат, Сергей Борисович.       — Всенепременно! — быстро пообещал казак. — Слепец, с такою женой да в войну всё играет как мальчишка малолетний.       — Прямо так ему и скажите, — отсекла Настасья Сергеевна, показывая, что тему эту более поднимать не стоит — всем она принесёт только лишнюю неловкость и тяжёлые думы, а усадьба и без того печалью была наполнена слишком долго, чтобы снова впадать в уныние.       Весна, как никак, в воздухе пахнет переменами.

***

      В обеденной зале уже хлопотала Акулина, покуда Арсений Сергеевич с Екатериной Андреевной обменивались новостями. Как только и Настасья Сергеевна вошла в комнату вместе с Сергеем Борисовичем, все поднялись, усаживаясь за длинный стол. Лишь офицер чуть помедлил, оглянувшись на пустующие диваны:       — А Дмитрий Темурович как же? — уточнил Сергей Борисович, всё же усаживаясь на своё место. Хозяйка дома мягко пожала плечиком, а Екатерина Андреевна вдруг рассмеялась, посчитав, что самое время приятеля расспросить об интересном знакомстве с доктором — атмосфера вполне располагала.       — Мне показалось, что меж вами напряжение смертельное, как на поле боя, однако справиться о Дмитрии Темуровиче вы всё же решились, яхонтовый мой, — Екатерина Андреевна приподняла подбородок и улыбнулась покровительственно, заставив всех за столом на Сергея Борисовича поглядеть в некотором ожидании.       Тот, впрочем, ничуть не смутился и улыбнулся шальной улыбкой, левую щёку задевшей чуть сильнее, чем правую.       — Как говорится, Екатерина Андреевна, друзей держи близко, а…       — А врагов ещё ближе, Сергей Борисович, — закончил за него внезапно вошедший Дмитрий Темурович, а далее продолжил беседу на французском. — Добрый день, господа, дамы. Как прогулка, как воздух?       Дмитрий Темурович не улыбался вопреки дружелюбному тону, и Настасья Сергеевна вновь подхватила разговор, как ловкий дипломат, не давая светскому разговору увязнуть.       — Кстати об этом, — хозяйка дома повернула голову к Арсению Сергеевичу и заговорила с тем же лёгким превосходством, что и Екатерина Андреевна минуту назад. — Прошу вас после обеда не расходиться — мой брат любезно согласился сыграть нам на фортепиано.       — Я проиграл данное обещание на скачке, а не «любезно согласился», Настасья.  — Граф постарался держать себя как обиженная сторона, но уголки губ подводили его, и весёлые глаза говорили, что он явно не прочь развлечь гостей своею игрой — лишь чуть-чуть выставлял иголки в ответ, чтобы Настасье Сергеевне не слишком сладким казался её выигрыш в затеянном споре.       — Такие тонкости меня не касаются, ты знаешь, — отмахнулась Настасья Сергеевна, и обед начался под неспешную беседу, более не затрагивающую никаких опасных тем, которые смогли бы нарушить мир в обеденной зале.       Антон вошёл в комнату, когда обед подходил к концу — господа переместились на диваны, даже Дмитрий Темурович остался с гостями, находясь в более благодушном настроении, нежели утром. Один Арсений Сергеевич не присоединился ко всем, а подошёл к фортепиано и открыл его крышку, мягко проведя пальцами по лощённым черно-белым клавишам и сняв с руки своей перстень.       Антону бы уже со стола начать убираться, да только дух отчего-то захватило, и он замер в дверях — нелепый совсем, стремящийся со стеною слиться, и чтобы внимания сейчас на него не обратили. Хотелось сейчас только на Арсения Сергеевича смотреть вместе со всеми, следить, как он опускается на круглую табуретку на узкой ножке, как его широкие плечи расправляются и пальцы занимают своё положение над инструментом, замерев на одно мгновение.       Арсений Сергеевич поднял свой взгляд, слегка смущённый вниманием, и улыбнулся присутствующим.       — Я давно не играл, — сказал он по-русски так правильно, что Антон вздрогнул на своём месте, и застыл, как только граф взглянул и на него. В комнате словно заискрилось волшебство, и бабочки вновь защекотали крыльями рёбра. — Но я постараюсь.       Гости, казалось, тоже не дышали, и Арсений Сергеевич наконец оторвал от Антона взгляд, будто острый клинок из его сердца вынул, и опустил пальцы свои на инструмент, издав первый звук.       — Ода к радости*, — объявил Арсений Сергеевич, в последний раз взглянув на присутствующих.       И в тот же миг Антону показалось, что он оглох — для него не звучала музыка, которая как верная собака, послушная хозяину, подчинялась пальцам Арсения Сергеевича. Не слышал он никаких чудесных переливов нот, взлётов и падений мелодии — его уши не слышали ничего, только глаза жадно следили, как Арсений Сергеевич входит во вкус.       Невесомые пустые руки без перстней порхали над клавишами, прямая спина чуть согнулась над инструментом, а сам граф за собственными пальцами даже не следил, в неге прикрыв глаза. На особенно драматичном взлёте звука, Арсений Сергеевич махнул головою, и чёрные его волосы растрепались и упали редкими прядями на лоб.       Если бы спросили Тошу в тот момент, звучала ли музыка сегодня после обеда, он бы ответил, что не знает. Спросили бы, как звучала она, и ответил бы он, что восхитительно — иначе эти быстрые пальцы не смогли бы, иначе этот человек не смог бы.       Когда наступила настоящая тишина, Тоша подумал, что погиб и действительно оглох — весь мир словно был ошарашен и никак не мог прийти в себя. Но вот Арсений Сергеевич поднял голову, раскрасневшийся от игры и ещё более смущённый окутавшей залу тишиной — он взглянул сперва на гостей, а после на Антона, одарив его взглядом ещё более виноватым. В чём же вы виноваты, Арсений Сергеевич? Разве что в том, что прекрасный такой.       Сердце, наконец, застучало в груди, и с первым его стуком в комнате зааплодировали. Несмотря на то, что слушателей было немного, казалось, что восторгался весь концертный зал, и Тоша тоже не сдержался, подхватив аплодисменты. Арсений Сергеевич смутился ещё более и, чтобы сбить с себя неловкость, поднялся из-за инструмента и глубоко всем поклонился, руки держа совсем как столичный маэстро.       И Антону он тоже поклонился, ещё и весело блеснув синими глазами.       Оставалось только радоваться тому, что, стоя у стены, падать некуда и удержаться несложно. Антон вернул несмелую улыбку, а потом, побоявшись такого к себе внимания, начал ловко со стола убирать посуду. Господа, впрочем, его и не замечали.       — И вы скрывали от нас такой талант, Арсений Сергеевич? — шутливо возмущалась Екатерина Андреевна. — Да вы злодей!       — Не любит играть, потому что не думает, что в этом хорош, — Настасья Сергеевна качнула головою. Её лицо выражало глубокую нежность, радость и гордость за брата, который возвратился на диваны ещё слегка неловкий и оттого вертящий на пальце перстень. Антону со стороны казалось, что Арсений Сергеевич всегда уверен в каждом своём действии, а вот ведь как — стоило только всем его похвалить, да не абы за что, а за настоящую магию, как граф и засмущался, не знающий, куда бы себя деть.       — Отныне спорим только на твою игру, Арсений. — Сергей Борисович не производил впечатление тонкого ценителя искусства, но по тому, как громко он аплодировал, было ясно, что и его музыка тронула за живое. Совсем как Дмитрия Темуровича, который уверенно кивнул, но всё же на похвалу чуть поскупился, не заставляя графа пунцоветь сверх имеющегося.       Далее Антон слушать себе не позволил — занялся делами, беспокоясь, как бы ни стать свидетелем ещё какого чуда, которого ему уж точно не пережить: и так всего потряхивало, будто это он сам перед гостями выступал.       Далее всё не выходило за рамки обычного, только ещё разок, как только господа решили перейти в комнаты отдыха, Екатерина Андреевна задержалась ненадолго и хитро так посмотрела. Антон чуть графин не опрокинул, пока пытался её взглядов не замечать.       — Пропал ты, мальчик, — покачала она головой. Беззлобно так, но с какой-то натянутой глухой тоской, будто на котёнка в колодце смотрела и помочь ему не могла. А Антон сам себе уже помочь не мог, но ничего не ответил, только губу больно закусил. — Не забудь, что прийти обещался.       Сказала она напоследок и вышла вслед за всеми, оставив Тошу одного.

***

      Ужин начался позднее обычного, потому как Настасья Сергеевна всеми правдами и неправдами заговорила Арсения Сергеевича и упросила сыграть ещё немного. Тоша только с кухни слышал, как играет быстрый менуэт, и сгорал от желания немедленно всё бросить да хоть одним глазком ещё раз за игрой графа понаблюдать, чтобы вновь сердце беспомощно замерло и кровью облилось.       Однако Акулину бросать одну не хотелось, хоть и очень было жаль, что музыку эту она не понимала — только иногда охала, восхищаясь Арсением Сергеевичем, как мать восхищалась бы сыном, который в ладошке гусеничку принёс. За тот единственный факт она восхищалась, что он сын её, и более ничего не надо было.       А с того Антону обидно было, впрочем, сам уж и не понимал, отчего.       Как только музыка окончилась и ужин был на столе, хозяева ещё находились в воодушевлённом настроении. Тоша стоял у дверей, как хорошо наученный слуга, и вполуха слушал французскую речь, которая всё чаще стала перемежаться с русской — Арсений Сергеевич настаивал.       — И всё же, — Екатерина Андреевна поднесла к своему лицу бокал вина и поглядела сквозь ажурные его края на Настасью Сергеевну. — Никак в толк не возьму, чем тебе, Настасья, мальчик не угодил. Был бы крепостным, так выкупила бы его у тебя.       Настасья Сергеевна если и была сбита с толку, то виду не подала, кажется, впервые за долгое время на Антона свой вострый взгляд бросив, как волчица голодная. Тоша под ним даже не вздрогнул, только кровь у него сама собою от лица отлегла — в прежнее время уж валялся бы у ног её, свалившись навзничь как подкошенный, чем ещё сильнее бы хозяйку дома раздразнил.       А тут нет. Стоит. Терпит.       — Выкупай за так, — Настасья Сергеевна скучающе подняла свой бокал. — Только вот не мой он питомец, а Арсения — с ним переговоры и веди.       Екатерина Андреевна как оживилась, с напущенной кокетливостью взглянув на Арсения Сергеевича, что слегка хмурил свой высокий лоб, не поспевая за быстрой речью.       — Арсений Сергеевич, продали бы его мне?       — Нет, — Арсений Сергеевич будто бы разобрался, о чём шёл разговор, и ответил с категоричным отказом.       — Вот как, почему же?       — Мы в ответе за тех, кого приручили, — отозвался Арсений Сергеевич и улыбнулся сестре, возвращая ей шпильку за «питомца». В окутавшей комнату тишине граф поднял свой бокал и чокнулся с Екатериной Андреевной, в той же звенящей тишине первым опрокинув вино в себя.       Антон не знал, что и думать — в голове рассыпались мысли, как мыши в тёмном чулане бегут от света свечки, и огоньком этим для Тоши вдруг зажёгся Арсений Сергеевич. Ярко, ослепительно.       Наконец, первым расхохотался Сергей Борисович, его подхватила Екатерина Андреевна, и после весь стол уже громко смеялся. Антон расслабился, поняв, что всё это время сжимал кулаки, и выдохнул с явным облегчением, более на хозяев не глядя — снова боялся взгляд чужих синих глаз перехватить.       После ужина гости разошлись по комнатам, утомлённые долгим насыщенным днём. Антон прибирался ловко, помогая Акулине с посудой, и одновременно чувствуя, как от внезапной нервозности словно торопится куда-то.       — Поди-поди, Антош, сама уж управлюсь, ты, небось, сегодня и так набегалс-ся, — отозвался кухарка, перехватив Тошину руку, как только он собрался уносить поднос. Акулина улыбнулась ему и для верности шикнула, мол, не мешайся, и Антон отступил.       Только вот до комнаты своей он ещё долго не дойдёт — чувствовалось это всем кипевшим от тревоги нутром, но поделать ничего было нельзя.       И шёл Антон вверх по лестницам, самого себя изнутри поедая как червь яблоко, да всё вспоминая, как утром Екатерина Андреевна его у картин поймала. Чего ж она с ним сделает? О чём расскажет? Ничего в этом доме с самого начала никогда ясным не было — всё загадочное, неявное, с таким только самому разобраться можно, лицом к лицу столкнувшись.       На третьем этаже Тоша совсем себя испугал непрошеными мыслями и к комнате Екатерины Андреевны подбирался хуже вора — боялся с Настасьей Сергеевной столкнуться да от неё ещё неприятностей наслушаться. Но коридор был пуст, лишь заранее зажжённые свечи прогоняли тяжёлую бархатную тьму.       Добравшись до нужной ему двери, Антон постучал и, дождавшись разрешения, вошёл.       Гостевые спальни были скромнее хозяйских, но не лишены присущего всему дому шика. Тоша только оттого с раскрытым ртом не замер, что уже на всю эту красоту не только насмотреться успел, но и надышаться да вкусить её, пропуская через себя.       Екатерина Андреевна сидела в глубоком кресле у стола напротив зажжённых свечей и держала пред собою бутылочку вина, расставив ровно два бокала. Полное её лицо в рыжих отблесках казалось восковым и гладким как масло, а улыбка, как камень брошенный в воду, кругами пошла на её широких щеках.       — Садись, Антош, — предложила она, разливая вино, — да куда ты? Ближе садись.       Антон подвинул свой стул ближе, удивлённо глядя, как Екатерина Андреевна ему второй бокал пододвигает, изящно им по поверхности стола проведя. Тоша молча схватился за него, будто от этого зависела его жизнь.       — Ты выпей для начала, — Екатерина Андреевна приподняла свой бокал, дождалась, покуда Антон повторит за нею, и звонко с ним чокнулась — только пить не стала, проследив, как Антон от нервозности вино осушил до дна, и улыбнулась.       — Не хочется мне долго вокруг да около ходить, — начала она. — Да и времени у нас с тобой не так много. Я ведь просто помочь тебе хочу — потешный ты ведь, любо-дорого глядеть.       Антон пока ничего не понимал, но усиленно делал вид, что понимает. От вина слегка кислило на языке и в горле странно пересохло.       — Не хочется, чтобы и ты пропал, потому и спрошу тебя кое-что, а ты ответь мне честно. Коль обманешь — пойму.       Екатерина Андреевна вином в своём бокале поиграла, но так и не пригубила.       — Нравится тебе Арсений Сергеевич? — наконец спросила она, и Тошу на своём месте подбросило — знал же, о чём спросить хотят, точно уж догадывался, а всё равно подскочил, ошарашенный, и беспомощно рот раскрыл. Женщина смотрела на него прямо, и Антон, как совладал с собою, захотел рассмеяться, отшутиться, солгать.       Глупо это было, коль уж Екатерина Андреевна про тайну его прознала, а всё равно не хотелось сознаваться.       Никому: ни ей, ни себе.       — Как человек, разумеется, — уточнила Екатерина Андреевна, заметив, как Антон растерялся.       — Очень, — на выдохе отозвался он еле слышно, произнеся это буквально на кончике языка, и женщина улыбнулась ему, наконец пригубив свой бокал.       — Я тебя понимаю, Арсений Сергеевич видный мужчина — и чего только не умеет, — Екатерина Андреевна мечтательно вздохнула, и Антон совершенно случайно повторил вздох вслед за нею, лишь этим заполняя повисшую паузу. — Только вот что, Антош, коль хочешь и далее в этом доме жить — с Настасьей Сергеевной не спорь и подружись. Ох, и наслушалась я от неё жалоб!       Антон только твёрдо кивнул, вполне представляя, про какие промахи хозяйка рассказывала. Ему и самому хотелось, чтобы Настасья Сергеевна поменьше его за старые неудачи предвзято судила, а ведь он и так старается, как может.       — А знаешь, чего ещё посоветую? Учись всему поскорее, чтобы так на посылках не остаться — я вижу, что парень ты смышлёный, далеко пойдёшь, коль не будешь прозябать и малым довольствоваться, как Юлий с Кузьмою, — продолжила Екатерина Андреевна и ещё вина подлила, а Антон вдруг улыбнулся, как смущённый ребёнок, и тихо отозвался:       — Я же учусь, Екатерина Андреевна, книги читаю…       Женщина моргнула удивлённо, а после тихо рассмеялась.       — Точно-точно, запамятовала совсем, что ты в том коридоре делал помимо того, что искусством любовался! — Она подняла свой бокал и взглядом показала, мол, давай ещё разок, и Антон неловко поднял свой. — И потом уж не верь никому — в светских кругах такие опасные звери водятся.       Антон не совсем понял, зачем ему про это знать, как будто он собирался на верха лезть — куда ему? Не упасть бы обратно, за каждую возможность выслужиться держаться и делать всё лучше всех, чтобы Настасья Сергеевна больше на него не ругалась пред гостями, чтобы Арсений Сергеевич мимолётным вниманием не обделял… Неважно каким: хоть улыбался, хоть смотрел, хоть с собачкой спасённой сравнивал — всё одно.       Выпили они ещё в какой-то мирной тишине, и в голове слегка захмелело. Екатерина Андреевна больше не наливала, только откинулась на креслице своём, подальше от света свечки, задумчиво поглядывая на свой пустой бокал.       — Как тебе до этого жилось? — спросила она так аккуратно, будто беспокоилась, что старые раны побередит.       — Плохо, — просто отозвался Антон, польщённый таким мягким к себе отношением, и улыбнулся вдруг с заблестевшими глазами, почувствовав себя невероятно свободным, каким не был никогда. — Арсений Сергеевич меня спас.       Екатерина Андреевна покивала ему головой и тоже вернула улыбку, больше ничего не спрашивая и не говоря. Время шло нерасторопное, как небыстрый ручей, и Тоша даже не чувствовал в себе трусливое желание немедленно покинуть чужие покои и, как всегда, запрятаться в людской от всего мира.       Внутри разлилась непривычная смелость и готовность к неудачам, будто его такой пустячный разговор воодушевил на великие поступки, и вместе с этой внезапной смелостью появилась глубокая и невыраженная благодарность. Антон не произносил её вслух, но Екатерина Андреевна наверняка чувствовала её и без того, глядя на него как заботливая родительница.       — Время позднее, — сказала она спустя ещё пару минут, — тебе наверняка пора бежать. А хотя подожди, Антош.       Антон уже поднимался со своего стула, уволакивая его на место.       — Уехал бы со мною, коль не Арсений Сергеевич? Вожделел бы меня, а? — и улыбнулась по-женски кокетливо, в кресле мягко распалась над собою в лёгкую насмешку и рукой провела по открытой коже пышной груди.       — Конечно, — отозвался Антон с широкой улыбкой, и Екатерина Андреевна тут же рассмеялась, прогоняя его быстрым жестом.       — Лжёшь, а всё равно ведь приятно. Ну всё, иди уже отсюда, пока силком не увезла.       У самой двери Антон склонился в глубоком почтительном поклоне и выскользнул в коридор, потемневший ещё пуще, чем до этого. В груди всё ещё теплилось счастье от минувшего разговора, а, может, вино его так согревало — Тоша не разобрал, да и не особо старался, просто наслаждаясь лёгкостью и чувством вседозволенности.       И только теперь он понял: свобода — это не когда над тобою ни царя, ни указа; свобода — это когда на тобою тот царь, которого сам себе избрал, и указы такие, чтоб только в радость.       Додумав эту простую мысль, Антону ещё легче стало, и только он развернулся, чтобы к лестницам пойти, почуял, как кто-то у локтя его крепко схватил и сжал. Только не испугался он, узнав схватившую его руку, и этому своему открытию удивившись куда сильнее, чем графу, который его в коридоре и поймал.       И чего ж он его постоянно хватает? Будто думает, что так убедительнее получится или немногочисленные слова весомее — впрочем, граф и не ошибался, оно так и выходило.       Арсений Сергеевич, если и собирался объясняться, то точно не посреди коридора, и потому просто палец к губам прижал и за собою повёл, вовсе не давая мыслям собраться. Антон покорно двинулся за ним следом, ничуть не беспокоясь — это уж наверняка вино в нём растеклось, как кошка большая обернув душу клубочком и успокаивающе мурлыкая.       — Прости, — первое, что сказал Арсений Сергеевич, как только оказались они в графских покоях. Окна там были распахнуты настежь, и ночной воздух ещё был слишком прохладен, чтобы оставлять их так, но граф будто бы этого не замечал, игнорируя дрожащее пламя свечей и напрасно растопленный камин.       Локоть Антона он сразу же отпустил, как в комнате они оказались, так и оставшись стоять, ожидая не пойми чего.       — За что? — растерялся Антон, потихоньку в себя приходя, как будто от сна очухиваясь, и сам себя рукой обхватил, как раз на то место попадая, за которое Арсений Сергеевич давеча держался.       — За питомца и за… прирученного, — Арсений Сергеевич как будто слегка волновался, и от волнения этого он хмурился и даже не улыбался. — Наверное… s'offenser.       — Обидно? — помог Антон, скорее по смыслу слово подобрав, нежели узнав его на слух.       — Да.       — Нет, — поспешно отозвался Тоша, почти одновременно с тем, как Арсений Сергеевич утвердительно махнул ему головой. Честное слово, хоть юродивым обзовите — всё равно обожать Арсения Сергеевича меньше не получится, это уже как в кости въелось, не вытравишь и не переучишься.       — Да как же, — Арсений Сергеевич недоумевал, его лицо стало ещё печальнее и бледнее, а потом, словно догадавшись, горько ему усмехнулся. — Не прознаешь?       — Не признаешь, — привычно поправил Антон и сам тут же понял, о чём граф говорит. Встрепенулся на месте, разогнав по телу кровь, и даже длинными своими руками взмахнул. — Чего не признаю? Я не обиделся, Арсений Сергеевич, честно!       Граф ему будто не верил — его лицо не прояснялось, но настаивать он не стал. Улыбнулся повержено, словно признав свою вину и оставив за Антоном право обижаться. А Тошу вдруг снова смелостью какой-то с головою накрыло, и шагнул он прямо к графу, обхватив того за плечи. Арсений Сергеевич так и замер, непонимающе уставившись в глаза.       — Делайте со мною, что захотите, — горячо выпалил Антон, страшась, что храбрость с него в тот же миг схлынет, а он так ничего и не успеет сказать. Глаза в глаза смотреться было тяжело — взгляд дрожал, будто трясло всего, но Тоша упорствовал и улыбнулся даже, только разбито слегка. — Я вас ни за что на свете своей обидой не потревожу. Не смею по душу спасителя своего такие низменные чувства хранить.       Арсений Сергеевич дрогнул. Перед выстрелом Настасьи Сергеевны из ружья не робел, а тут вдруг…       — La sincérité est la mère de verité et l'enseigne de l'homme probe**, — ласково отозвался он вдруг и улыбнулся в ответ. Антон как с небес на землю спустился оттого, что потяжелело всё внутри, и графа он тут же отпустил.       Только всё не отводил глаз.       — Я не понял, — Антон пальцами прихватил себя за одежду, почуяв, что всей своей хмельной смелости лишается и снова боится всего разом.       — А я расскажу, — Арсений Сергеевич вдруг развеселился, рукою указывая на свой рабочий стол с книгами да бумагами. И пера там было два заготовлено. И даже чернильницы. — Хорошо?       Антон бы не простил себе, если бы ответил этим синими глазам «нет».