Фаворит

      Графский стол в комнате Арсения Сергеевича не слишком подходил для обучения сразу двоих, так как с другой стороны некуда было деть ноги и колени постоянно упирались в деревянную перегородку. Арсений Сергеевич долго не думал и позволил Антону усесться за стол, а сам подвинул поближе кресло, вольготно усевшись перед столом и закинув ногу на ногу.       Окна решено было закрыть, так как спальня продрогла из-за ночного холодного ветра и свечи уж слишком неспокойно метали свой огонёк, дрожа тенями на стенах. Антон сидел за столом немного неловкий, всё разглядывающий перья да бумаги — казалось бы, всё было предельно ясно, для чего он тут сидит, да только к вечеру голова проясняться не желала и вовсе не было сил догадываться о том, что на самом деле выдумал граф.       Наконец, Арсений Сергеевич с края стола взял серьёзную книгу без всяких витых букв на обложке и с протёртым корешком, что делало её абсолютно неопознаваемой, и протянул Антону.       — Настасья засмеёт, если попрошу её, — сказал граф, будто бы эта фраза объясняла его действия. Навряд ли бы сестра ему отказала, но точно бы превратила весь процесс обучения в насмешку, хоть и незлую, подумал Тоша и принял книгу, что испачкала пальцы сухой пылью на своей обратной стороне. — Я ещё плохо произношу слова.       Арсений Сергеевич чуть выпрямился в кресле и стал похож на гимназиста, который стремился показать свою прилежность, доставая из-под чистых бумаг те, что уже были исписаны словами в два столбца. Антон глядел на него удивлённо, поражаясь чужой усердности и тому, как сам граф на него смотрел — нетерпеливо, с ожиданием и тихой просьбой, будто бы у Антона ещё был шанс сказать «нет» и выйти из чужих покоев.       Молчание чуть затянулось, пока Антон не понял, что слова наверняка были выписаны из книги, что держит он в руках, и потому быстро раскрыл её на первой странице. То был какой-то большой сборник философских трудов, и уже на первом абзаце у Тоши вскружилась голова от авторской манеры держать сразу несколько мыслей в одном предложении, разлитыми на странице пятном утреннего кофе.       Каждое слово, вызвавшее затруднение, было аккуратно подчёркнуто и далее переписано Арсением Сергеевичем на бумагу.       Вместе они сидели до глубокой ночи. Антон даже не чувствовал за собой усталости, по множеству раз повторяя слова с такой безумной артикуляцией рта, будто Арсений Сергеевич был глухим и понимал только читая по губам — граф посмеивался, когда Антон уж слишком увлекался, повторяя слова вроде «масштабный» по тридцать раз, потому что язык графа постоянно западал на букве «ш», да и сам Арсений Сергеевич, забываясь, чуть в рот ему не заглядывал, пытаясь, наконец, разобрать, чего ж он делает не так.       Урок остановил сам граф, заметивший, как в комнате потух камин и свечи заплакали воском весь витой металл подсвечников. Прощались они на пороге — Арсений Сергеевич всё ещё проговаривал себе под нос последние заученные слова, а Тоша старался скрыть свою дрёму, залепившую ему глаза.       — Благодарю, Энтони, — Арсений Сергеевич вдруг протянул Антону руку будто бы на рукопожатие, и Тоша бестолково моргнул, взглянув на блестящий перстень, а после склонился в поклоне, собираясь, как и подобает служивому человеку, прикоснуться губами к руке его светлости. Однако Арсений Сергеевич вдруг резко вытянул руку из чужих пальцев, будто его кипятком окатило. — Нет, надо пожать, вы сегодня мой учитель, Энтони, а не я ваш хозяин.       Антон оцепенел, уставившись в серьёзные синие глаза. Граф снова протянул свою ладонь, не отрывая внимательного взгляда, и ничего уж Тоше не оставалось, кроме как перешагнуть через самого себя — через робость свою да неуверенность, как через дворняжку брехливую на пороге дома, — и пожать чужую ладонь. Арсений Сергеевич тут же просветлел лицом — глаза его довольно заблестели, и он даже пожелал спокойной ночи, отпуская наконец Антона во тьму коридоров спящего дома.       Ответного пожелания не смогла бы расслышать даже закрывшаяся дверь — Тоша прошептал это на растерянном выдохе, всё ещё чувствуя сухую крепкую ладонь кончиками своих взмокнувших пальцев.       Вдоль коридоров Антон ориентировался практически на ощупь — вязкая тьма ещё нескоро расступилась перед его привыкшими к огню свечей глазам. Казалось, весь дом уже давно отошёл ко сну, но первый этаж удивил нестройным и скудным светом керосиновой лампы, падающим пятнами на паркетный пол, и Тоша вышел к распахнутым дверям гостевой комнаты, заметив две фигуры, что сидели друг напротив друга и раскладывали карты.       Антон только вступил в дверной проём, как распознал в сидящих Дмитрия Темуровича и Сергея Борисовича — их лица были одинаково напряжённые и отстранённые, как будто им двоим был безразличен карточный процесс и они проводили это только как ритуал, чтобы занять руки или, возможно, найти причину собраться после полуночи.       Дмитрий Темурович уже сидел в своём халате и мягких тапках, в каких появлялся только самым ранним утром, когда следовало проверить или Тошу, или Акулину, но к завтраку непременно являлся одетый. Сергей Борисович же выглядел так же, как и днём, будто бы ко сну отходить вовсе не собирался — видимо, он как раз доктору и предложил какую-то карточную игру, до которой никому из них дела не было.       В комнате стояла настолько странная атмосфера, что Антон замер на месте, думая, что господа его непременно заметят — ведь он уже оказался в пятне света — но они совершенно не глядели по сторонам и только наблюдали, как Сергей Борисович напряжённо раскладывает меж ними карты.       — Навевает ностальгию, — сказал вдруг Сергей Борисович, как только руки его опустели, и Тоша вздрогнул, почувствовав, что сейчас ему не место в этой комнате, как будто происходило что-то сугубо личное, однако пошевелиться было боязно. Вдруг заметят?       — Как ваше плечо? — вдруг спросил доктор, игнорируя стопку карт перед собой и высказывание Сергея Борисовича. Он отнял взгляд свой от стола, и его очки блеснули как начищенная сталь, заставляя собеседника не вздрогнуть, но как-то неуютно поёжиться.       — Вашими стараниями прекрасно, — Сергей Борисович, однако, взял свои карты веером, вынуждая Дмитрия Темуровича повторить за ним. Разговор их шёл туго, но было видно, что каждому из них расходиться не хотелось — наверняка им бы и поиск несуществующей чёрной кошки в чёрной комнате сошло бы за веский повод остаться наедине. — Вы сбежали в деревню без уведомления.       — Я устал. — Карты ложились на стол, масть перекрывала масть. — И не обязан объясняться.       Невысказанность стала ощутима физически, и Тоша, что ещё стоял у входа, начал медленно отходить обратно в тень, чтобы не дать господам почувствовать себя застигнутыми врасплох.       — Разве так поступают друзья? — Сергей Борисович усмехнулся с горечью на губах, и чёрные глаза его в несмелом свете заблестели с отчётливым неудовольствием.       — Неужто мы с вами друзья? — начал раздражаться Дмитрий Темурович. Он напряг лицо и нахмурил брови, не поднимая взгляд от стола, будто бы там происходило куда более важное сражение.       — Действительно, — вдруг согласился Сергей Борисович с лёгкостью, выпрямляясь на своём стуле, и в этот самый момент Тоша наконец-то выскользнул за пределы света, собираясь раствориться в коридоре, что привёл бы его в людскую. Он мог бы избавить себя от неловкости дальнейшего подслушивания, оставляя самое сокровенное при господах, но судьба распорядилась с ним иначе, давая расслышать последнюю фразу яснее, чем прочие. — Мы с вами куда ближе. Ваша карта бита, Дмитрий Темурович, хотите ещё партию?       В комнате они остались совсем одни без всякого свидетеля. Дмитрий Темурович с непривычно растерянным выражением глядел на карты перед собою, а после протянул руку, чтобы собрать их и перемешать как проигравшая сторона, но Сергей Борисович вдруг быстро накрыл его руку своею, как кот, хлопнувший лапой мышь. Доктор вздрогнул и отнял взгляд от стола, со смесью неудовольствия и непонимания поглядев на Сергея Борисовича.       — Просто скажи, чем я тебя обидел.       Увиливать стало невозможно, чужие пальцы крепко сжали руку, и доктор поверхностно задышал, как будто внутри него рождались и умирали слова, никак не доходя до горла. О столь многом хотелось высказаться: о руке этой треклятой, что держала цепью взгляд на Сергее Борисовиче, о неуместных фривольностях, о вытягивании в час ночи с постели, чтобы на первых этажах усадьбы играть в карты и в буквальном смысле делать из Дмитрия Темуровича дурака. В который раз.       За удушающей растерянностью пришла расчётливость, выкованная годами врачебной практики, и Дмитрий Темурович сдержал зарождающуюся дрожь — рука под ладонью Сергея Борисовича превратилась в кулак и решительно отдёрнулась назад.       — Сергей Борисович, я не обижен.       — Снова держишь лицо столичным павлином, — заметил казак. — И не хочешь со мною разговаривать, потому что дурак напыщенный — тут и игры в карты не надо.       Дмитрий Темурович побледнел от захлестнувшей его злости и губы сжал сурово.       — А только не уходишь, Дима, потому что я тебе не вру. И не врал никогда, даже когда ты руку мою, чёрт такой, на живую резал и на живую штопал, как куклу, — продолжал Сергей Борисович.       — Ты бредил, — Дмитрий Темурович соскочил с формальности, сам того не заметив, и встал из-за стола, бросив поверх оставшиеся карты.       — Тогда и сейчас брежу, — Сергей Борисович стремительно поднялся следом и шагнул наперерез доктору, смяв его плечи объятиями. Губы ударились о губы, и Дмитрий Темурович тут же дёрнул своей головой прочь, пытаясь отшатнуться, да только руки офицерские были куда сильнее. — Так же ведь, да? Всё ещё в бреду?       Сергей Борисович губами шею тронул, и Дмитрий Темурович оцепенел, совсем не дыша, будто бы более не знал, что ему делать, хоть и ответ для рационалиста был предельно ясен. Только вскипело всё внутри от чувства — и то была совсем не ярость.       — Бред, конечно, бред, — запричитал Дмитрий Темурович, и Сергей Борисович сделал шаг вперёд, оттесняя его и упирая ягодицами в стол. Завязки халата распались сразу, стоило их только на себя потянуть, и доктор совсем уж шальной сделался, дважды побеждённый.       Сергей Борисович остановился сам и голову поднял, глядя, как Дмитрий Темурович раскраснелся весь и почти оттаял — очки съехали на самый край носа, а за ними глаза голубые. Им бы смотреть укоризненно, как обычно, да сейчас они напуганные, с каждой существующей эмоцией перемешаны, что и непонятно по ним ничего. А ещё говорят, что зеркало души.       Брешут. Омуты с чертями, да и только.       — Всё ещё сомневаешься, — хрипло сказал Сергей Борисович, более притесняя Дмитрия Темуровича к столу, отчего тот едва назад не запрокинулся, выставив позади себя руки, и игральные карты посыпались на пол. — Индюк тоже думал и в суп попал.       Дмитрий Темурович уж глаза протестующее сузил, да только Сергей Борисович слова не дал ему сказать — нечего, наговорились на сегодня, — и примкнул к чужим губам с жадностью, будто отнимет кто. Руки доктора, упирающиеся в стол, дрогнули в слабости, но Сергей Борисович ухватил его за затылок и прижался совсем уж тесно, опаляя обоих бесстыдным ярким жаром. Воздух меж ними вскипел и завяз горячей смолой.       — Очки твои, чёрт бы их… — Сергей Борисович уже рукой к ним потянулся, как Дмитрий Темурович первый их с себя снял, чтобы не побить, сложил дужки и склонился в сторону, убирая очки на стул с такой непосредственностью, будто бы и не были они в середине момента. Сергей Борисович подбородком повёл, недовольный, что доктор ещё соображать может.       Дмитрия Темуровича вообще нельзя было назвать тонким звонким юношей да как барышней им одной рукой вертеть, но только казаку и не такое по силам было — настолько хотелось всю разумность из чужой головы выбить, чтобы думать прекратил. И Сергей Борисович подхватил доктора под колени, отчего тот, опору потеряв, едва совсем на столе не распластался и усадил перед собой, одной рукой тут же под халат пробравшись и сжав чужой бок.       — Да чёрт бы тебя… — голос Дмитрия Темуровича дребезжал злостью, но запыханно присвистывал, будто бы в лёгких воздуха недоставало. Да и как тут его хватать — раскалённый он, жжётся в горле каждым выстраданным вдохом. А Сергей Борисович только усмехнулся, руку свою мягко до поясницы проведя, а второй шею чужую придержав.       — Мучаешься? — прошептал казак, всё в глаза заглядывая, в которых уж совсем мутно сделалось. — А меня-то как сам замучил…       Дмитрий Темурович подбородком вверх дёрнул, да ладонь крепкая отстраниться не дала, и Сергей Борисович тут же к чужой шее губами прижался, багровые пятна оставляя вереницей от самой челюсти до расстёгнутой рубахи в ложбинке меж ключиц. Сильная дрожь прошибла тело, и сделалось оно совсем уж непослушным, стремительно ослабнув под жёстким, почти завоевательным напором. Даже губы, плотно сомкнутые в невыраженном неудовольствии, вдруг приоткрылись, испустив долгий приглушённый стон.       Сергей Борисович от шеи оторвался, чтобы поймать стон этот губами своими, да только так сильно сверху навалился, что Дмитрий Темурович на руках не удержался и сбил-таки плечом лампу, которая с глухим стуком свалилась со стола и опасно покатилась к ковру, дребезжа металлической ручкой.       — Чёрт побери! — Сергей Борисович резко отстранился и шарахнулся к лампе, едва не сбивая стул. Керосин, благодаря хитрой конструкции, на пол не вылился, а хрупкое стекло чудом не разбилось, оставляя огонь внутри чуть закоптившейся колбы. — Ещё бы чуть-чуть, и спалили весь дом.       Сергей Борисович обернулся как раз вовремя, углядев, как раскрасневшийся Дмитрий Темурович спрыгивает со стола и агрессивно запахивает свой халат. Дышится ему всё ещё тяжело и руки подбивает тремором, но в глазах прояснившихся как льдинки блестят и колются.       — Опять сбегаешь, — Сергей Борисович лампу обратно на стол поставил, да только доктор уж очки на нос нацепил и уверенно к выходу развернулся.       — Просто оставь меня в покое, — отмахнулся тот и потрогал шею пальцами. — Сам тот ещё дурак, следы останутся.       — Я-то дурак?! — возмутился Сергей Борисович, напыжившись, однако Дмитрий Темурович к дверям зашагал, более не оборачиваясь. — Это не я в карты продул!       — А ты и без того дурак!       Сергей Борисович задохнулся от гнева, быстро собрав карты, разлетевшиеся по полу да раскиданные по всему столу, лампу подхватил и стремительно вышел вслед за доктором, торопливо его нагоняя.       — Вот мы как заговорили, а в лицо сказать? Что? Страшно, да?       — Замолчи, дом перебудишь, солдафон.       — Я-то солдафон?!       Ругань постепенно становилось тише, как только спорящие достигли жилых комнат, и перешла на раздражённый шепот. А под столом, что на первом этаже, так осталась карта забытая, острым краем своим под ножку забившись, а с неё червонный валет усмехался, совсем как живой.       Очередное утро началось для Антона удивительнейшим образом — сквозь сон слышалось, будто зовёт его кто-то и стоит над ним, но коснуться не решается. Дрёма сходила тяжело, и казалось Антону, словно он был закопан в зыбучий песок по самую шею, и двигаться ему было невозможно — песчинки, как волны, бегали ему по рукам и ногам, шуршали, увлекая за собой обратно в сновидения, и очень уж слушаться не хотелось этого настойчивого голоса.       Только за голосом неожиданно почудились руки. Кто-то схватил Антона за плечо и потряс, песчинки сна быстро-быстро разгоняя прочь. Антон только протестующее застонал, нахмурившись, и наугад взмахнул ладонью, силясь прогнать настырное наваждение.       — Энтони! — судя по возмущённому вздоху, по наваждению Антон попал хорошенько. И голос заодно узнал в один миг, распахнув глаза, как будто до этого не был готов биться за сон свой насмерть.       Арсений Сергеевич стоял над ним какой-то совсем шальной и игривый, держась одной рукой за лоб, и улыбался какой-то внутренней улыбкой, чему-то своему. Антон так и подскочил на кровати, немедленно закрутив головой — да неужто проспал? а что проспал-то? Что ж стряслось такого, что в окне людской едва-едва забрезжил рассвет, а граф нетерпеливо его будит?       — Сильно дерёшься, — пожаловался Арсений Сергеевич, и весело ему подмигнул синим глазом, совсем с толку сбив: в лоб получил да радуется не пойми чему. — Вставай, Энтони, ехать надо.       — Куда ехать? — Антон, против слов своих, откинул от себя одеяло и немедленно босые ноги на пол поставил. Воздух за ночь остыл, и голую кожу ужалило утренней колкой прохладой.       — За лошадью, — сказал граф как само собой разумеющееся, будто бы они эту поездку всю неделю планировали, а Антон взял и в последний момент оплошал. Только вот ни о какой лошади они ни в жисть не разговаривали.       Антон понял, что проще всего будет вообще вопросов никаких не задавать, нахмурился только и покачал головою. Арсений Сергеевич меж делом уже по комнатушке рыскал как пёс охотничий, у каждой стены задумчиво останавливаясь и что-то про себя подмечая.       Интересный всё же был Сень Сергеич, не от мира сего будто бы — то серьёзный, что страшно даже вздохнуть при нём излишне громко, а то дурачится и как блаженный всё в себе держит, улыбаясь улыбкой своей удивительной, что не людям вокруг назначается, а самому себе. Антон вдруг на него так и уставился, как будто вновь сладкая дремота его одолела, — стоял граф у окна как раз и как раз вот так вот удивительно улыбался.       Заря ярко била ему по глазам, но Арсений Сергеевич не отворачивался и щурился довольно, сцепив руки за спиной, пальцами поигрывая с фамильным перстнем. Спину в своём дорожном сюртуке держал совсем прямо, отчего плечи его едва ли в махонькое окошко людской протиснуться смогли бы, ежели бы ему вдруг вздумалось сквозь него на улицу выбраться. Кто ж его, конечно, знает — может, вздумается.       — Энтони, да можешь ты побыстрее? — Арсений Сергеевич отвернулся от окна, и Антон вздрогнул, отмирая. Сердце его глухо бухнулось в рёбра, и уши защипало от смущения — а граф всё улыбается сам себе и хитро смотрит: по плечам скользнёт, по груди да вновь в глаза уставится.       Некстати Антон сообразил, что без рубашки сидит — благо, что в штанах, — и засуетился стыдливо, одеваясь как можно скорее, на Арсения Сергеевича не глядя. А тот лишь звонко посмеивался, когда Антон сапоги свои путал да рубашку на пуговицы неправильно застёгивал.       Антон оказался прав — хозяева усадьбы да гости ещё спали, даже Акулина сопела на своей кухонной печке, что уж было говорить о Кузьме. Коляску с открытым верхом — благо, было уже не так холодно для лёгких экипажей — пришлось запрягать одному Антону, но тот уже вполне ловко с нею управился, выведя из конюшни двух рысаков.       — Арсений Сергеевич, куда хоть едем? — Антон чувствовал, что точно не доспал пару часов — в глазах кололись сонные мушки да веки всё норовили предательски закрыться. А графу было всё нипочём, будто бы всегда он в таком раннем часу завтракал, а не выходил из своих покоев лишь к полудню. Антон решил, что тот вовсе сегодня не спал.       — В селе ближе к городу торги устраиваются, — охотно поделился Арсений Сергеевич, придерживая свой невысокий цилиндр и залезая в коляску. Антон впрыгнул за ним, беря в руки вожжи. Коленки их стукнулись, и Тоша поспешил тут же отодвинуться, чтобы графа ростом своим не стеснять.       — Так вы ещё коня хотите? — Антон, впрочем, всё равно не понимал, куда такая спешка, а потом вдруг догадался и съёжился. — Настасья Сергеевна ведь об этом не знает?       Арсений Сергеевич так уверенно и поспешно его заверил, что его дражайшая сестра в курсе будущей покупки, что Антон понял — ничего Настасья Сергеевна не знает и по приезде, стоит им только показаться у усадьбы, сперва снимет голову с лошади, потом с Тоши и, если уж хватит сил и злости, с брата.       Оговоренное графом село находилось часах в двух неторопливой поездки. Арсений Сергеевич увлечённо наблюдал за лесом, что они проезжали, пока не сморился дремотой. Сперва его клонило в противоположную от Антону сторону, что не доставляло им обоим никаких проблем, но после того, как экипаж особенно сильно тряхнуло на кочке, его тут же перекинуло прямиком на Тошино плечо.       Цилиндр Арсения Сергеевича не по-графски съехал на глаза, одёжка сбилась, и Тоша обиженно кряхтел, мягко поводя плечом, чтобы голова Арсения Сергеевича поудобнее на нём уместилась — и надо ж было в такую рань его поднять, чтобы потом всю дорогу клевать носом. Тоше, между прочим, тоже хотелось. Конечно, их светлости повозкой управлять ни к чему, когда тут на всё готовый Антон. Впрочем, неправильно было бы не отметить, что возмущался он совершенно беззлобно, украдкой наслаждаясь тем, как Арсений Сергеевич смешно посапывает и на него наваливается, почуяв тёплый бок.       На обычного человека стал похож во сне, а не на чудо, с небес сошедшее, как бывало обычно, и Антону импонировало это лёгкое ощущение, что вмиг улетучилось, стоило Арсению Сергеевичу проснуться практически к самому их прибытию, пожаться неловко на своём месте и оправить одежду ладнее, будто бы ничего такого не случилось.       Никто друг другу так ничего и не сказал.       Давно Антон такого столпотворения не видел, даже успел слегка от людского гомона отвыкнуть, как будто бы всю жизнь под графским крылом прожил. Купцы да военные собирались группами и бойко обсуждали лошадей так, что порой непонятно было — то ли дочь свою так на выданье расписывают, то ли про ящик французского вина спорят. Всё одно.       Только они с Арсением Сергеевичем особняком держались — прохаживались взад да вперёд, заранее приглядывались к товару да мотали на ус. Но, видимо, ничего графа не устраивало, настроение его заметно блёкло, и Антон, хоть и жутко хотел как-то разговор завязать, ходил следом чуть бестолковый, преданно заглядывающий в глаза.       — Надо было вам, Арсений Сергеевич, с Сергеем Борисовичем отправляться, — сказал Антон, как только они зашли на третий круг по двору, а лицо графа стало совсем отрешённым. Арсений Сергеевич только рукой махнул, мол, нечего, и Тоша послушно замолчал.       — Посоревноваться я с ним как раз и хотел. — Долго в тишине расхаживать, конечно же, у Арсения Сергеевича не вышло — они как раз замерли посередине их обычного маршрута — и он тронул на голове своей цилиндр, заодно чопорно оправив запонки на запястьях. — Никто не понравился?       Антон едва на месте не качнулся — на лошадей он в принципе не смотрел, всё Арсению Сергеевичу в спину глаза уставлял, пока сзади шёл, в лицо заглядывал, когда была возможность, чтобы настроение понять, да и праздно головой крутил, иной раз чужими толками заслушиваясь.       Хитрая улыбка востро блеснула на губах, и Арсений Сергеевич уж рот раскрыл, чтобы что-то ответить, да вдруг отвлёкся на начавшийся шум — группка офицеров с дальней стороны двора вдруг расступилась да присвистнула, пропуская всадника на вороном коне, что шёл непривычной скорой иноходью, отчего седока на его спине даже не качало.       По мере приближения заметно стало, что всадник вовсе едет без седла — сидит прямо, играя на груди серебряными пуговицами офицерского мундира, да в руках тонким длинным хлыстиком поигрывает, как дирижирует, мягко вороного по ногам обивая, чтобы лучше шаг держал.       Ехали они против солнца, и Антон рассмотрел лицо седока только, когда уж они совсем рядышком остановились — вороной жеребец был высок и строен, а ещё довольно нетерпелив, поскольку на месте просто так стоять не желал и волнительно переставлял ногами да головой красивой туда-сюда дёргал, уставляя на глазеющих в его сторону людей сорочий глаз. Всадник с его спины соскочил легко, скрипнув чёрными высокими сапогами, тут же придержав коня под уздцы, и… оказался девицей, ещё раз блеснув на солнце мужским военным мундиром с высоким воротником, обшитым золотою тесьмой, и повернувшись на свет да поймав солнечные лучи румяным от поездки лицом с полуприщуренными острыми глазами.       Её тёмные длинные волосы были собраны в хвост тугою лентою, открывая красивое светлое лицо, на котором читалось усталое превосходство, отчего заранее становилось боязно со всадницей заговаривать, а рядом пляшущий красавец-конь только дополнял этот до невообразимости колоритный пейзаж.       Такой королевской стати и казаки обзавидуются, рассеянно подумал Антон.       Сбоку как раз подходил мужчина в меховой шапке не по погоде, чтобы забрать жеребца, но Арсений Сергеевич, любовавшийся скорее конём, чем всадницей в мундире, торопливо вышел вперёд, жестом попросив подождать, и ничуть не смутился, когда девушка взглянула на него испытывающе. Антону ничего не оставалось, кроме как встать у графа за плечом, терпеливо ожидая развязки.       — Добрый день, сударыня, — голос Арсения Сергеевича был непривычно мягок, и он протянул руку на мужской манер, всё же слегка склоняясь в учтивом поклоне перед дамой. Чёрные брови всадницы изящно изогнулись, и она вдруг легко улыбнулась, сбивая морок величавости и неприступности. — Граф Арсений Сергеевич Попов, может быть, вы слышали о нашей усадьбе — живём в двух часах езды отсюда.       — Отчего же, наслышана, — кивнула всадница, протягивая свою руку и пожав чужую ладонь. — Надежда Александровна, рада с вами познакомиться. Понравился?       Надежда Александровна повела тонким подбородком в сторону жеребца, который изнемогал без дела и от людей, подошедших рассмотреть его ближе, едва не шарахался, натягивая узду.       — Очень, — прямо и бесхитростно ответил Арсений Сергеевич. Антон не видел со своего места, но был уверен, что глаза у графа блестят как у ребёнка от огней новогодней ёлки. — Изволите продавать или вывели на смотрины?       — А вы? — вдруг усмехнулась Надежда Александровна, заглядывая графу за спину.       Арсений Сергеевич следом за нею развернулся, и Антон смутился под их взглядами, спешно исправляя оплошность и тоже склоняя свою голову в глубоком поклоне, не разогнувшись, пока Арсений Сергеевич снова не заговорил.       — Нет, Энтони работает на меня, — сказал он вежливо, но голос его как холодом пробрал, и Надежда Александровна, уловив неприятное настроение, улыбку выдержала более формальную, будто интерес её угас. — Так всё же — вороной?       Надежда Александровна подозвала к себе мужика в меховой шапке да сама за поводья взялась, второй рукой охлопав длинную тонкую шею с лоснящейся почти зеркальной кожей. Со стороны казалось, словно у жеребца шерсти и вовсе нет — он был как будто бы весь из чёрного обсидиана высечен да отполирован как камень драгоценный, только трещина на носу жемчугом заделана, а в глазах лазуриты сверкают.       Что уж в чудо такое вдохнуло жизнь и бегать научило — совершенная загадка.       — Ахалтекинец, трёхлеток, — заговорила Надежда Александровна, любуясь конём как сыном родным, но спуску ему не давала, несмотря на то, что тот всё нервно прял ушами. — Зовут его Соболь.       Арсений Сергеевич как заворожённый на коня глядел, Антону даже лица его видеть не надо было, чтобы понять, как сильно Соболь тому в душу запал. Впрочем, Тоша и сам не мог в стороне остаться от красоты такой, хоть и в породах ничего не смыслил — едва научился за ними ухаживать, а тут уж уровень совсем иной, ему пока не по зубам.       — Сколько просите, Надежда Александровна?       — Раз уж он вам так приглянулся, граф, то готова отдать без торгов, — улыбнулась Надежда Александровна с вызовом и внимательно посмотрела в лицо Арсения Сергеевича, который оживился ещё сильнее. — Обменяю его на служку вашего и на том сочтёмся, Арсений Сергеевич.       Шумное удивление разошлось по толпе зевак, собравшихся вокруг ахалтекинца, как рябь по воде. Антон от неожиданности едва рот не раскрыл, сомневаясь, что он верно расслышал, что было хозяйкой Соболя сказано, однако то, что и Арсений Сергеевич остолбенел, сомневаться в этом не давало — он услышал, что услышал.       — Чего ж удивились, граф? — со смехом спросила Надежда Александровна, а сама глаза хитро сощурила, искорки горячие угольками по толпе разбросав. — По-моему, каждый здесь согласится, что плата пустяковая.       Только сам Арсений Сергеевич ничего не говорил, как будто бы напряжённо раздумывал. Антон за его спиною не знал, что и думать — стоял растерянный внезапным к себе вниманием, с трудом состроив лицо самое серьёзное, а сердце у самого всё равно как синичка напуганная бьётся, того и гляди сквозь горло выскочит.       — На такое не пойду, Надежда Александровна, — отозвался наконец Арсений Сергеевич с пустой полуулыбкой. Люди вокруг загомонили, ужасаясь потере такого шанса, но граф на них даже не глядел, глазами всё коня охаживая.       — Ваше право, Арсений Сергеевич, — Надежда Александровна взмахнула волосами, давая понять, что разговор окончен да ещё и на опасно высокой ноте — того и гляди сорвётся кто с вершины да шею переломает, — и шагнула она прочь, уводя за собою Соболя, только толпа к ней нахлынула страшная, пытаясь хозяйку на обмен раскрутить.       Антона вместе с Арсением Сергеевичем оттеснило толчками в сторону, и оба они стояли, как в воду опущенные, глядя, как Надежда Александровна от назойливых торгашей устало отмахивается рукою как от мух приставучих и разнервничавшегося ахалтекинца сама поспешно уводит.       — Арсений Сергеевич, а может… — Антон даже договорить не успел, как граф взглянул на него непривычно тяжело и жёстко. В глазах, обычно столь мягких, какая-то непримиримость почудилась, и Тоша вмиг прикусил язык.       — Не может, — Арсений Сергеевич рукою цилиндр поправил, как будто солнце слепило ему глаза, и смотрел теперь как волк чуть исподлобья. — И пусть. Всё равно выкупим.       Постепенно порядок вернулся на двор, но недавно произошедшее событие все присутствующие растаскивали на слухи и долго ещё делились замечаниями о глупости приезжего графа — такую сделку упустил, были бы они на его месте! ух, они бы! вообще! А Антон мстительно думал, что шанса им всё равно не выпало и ядом они могут исходиться сколь угодно долго, однако его самого мысли точно такие же заживо ели — жеребец куда больше безродного слуги стоил, а Арсений Сергеевич заупрямился, а теперь страдает и мучается.       Однако Антон более разговор не начинал, ощущая себя без вины виноватым.       Как только солнце перекатилось за полдень, вся толпа разместилась в большом круглом здании, что называли «бочкой». Самые азартные покупатели уже стояли у перил для лучшего обзора, пока солидный мужчина с седыми усами занимал место у трибунки и протирал постоянно мокнущий от пота лоб платочком. Через минуту ему поднесли молоток, как у судьи, и он, оглядев галдящую толпу, стукнул им пару раз по трибуне.       — Господа, прошу успокоиться, — сказал он достаточно внушительно, чтобы толпа замолчала, во все глаза уставившись на открытый круг манежа, засыпанного песком. — Мы начинаем торги.       Арсений Сергеевич, оказавшись в числе самых резвых покупателей, уже стоял в первых рядах, держа Антона за локоть, чтобы того случайно движением плотной толпы назад не отнесло. В любое другое время Тошу бы это смутило, но сейчас совсем о таких пустяках не думалось — голова и без того была занята неприятными мыслями, а в окружении такой давящей толпы дышалось тяжело.       Мужчина за трибуной приглашал на манеж лошадь за лошадью, коих выводили за недоуздок да пускали ходить по кругу, давая покупателям себя рассмотреть. Арсений Сергеевич сам себе под нос что-то бормотал, всё крепче свою руку на Тошином локте сжимая — стало быть, совсем не удовольствовался увиденным, перед глазами только тот вороной жеребчик пляшет.       — Теперь, господа попрошу вашего внимания. — По трибуне зачастил молоток, и толпа замерла в охотничьей стойке, не хуже сеттеров. Один Антон как живой остался, головою покрутил да на графа взглянул, что тоже заворожено замер, и сам приготовился, только вот как будто один единственный не знал, к чему. — Думаю, многие из вас уже заприметили этого жеребца.       Через широкие ворота подвели неспокойного Соболя, который тут же ворвался в манеж, едва за собою провожатого мужика не утащив, и двинулся внутри «бочки» пленённым зверем. На шее его блестели восточные украшения, слепящие глаза богатством, — и сам он весь от макушки своей до пяток бесценным был, словно прямиком из сказки вышел.       Антон смотрел на него такого и налюбоваться не мог, как будто колдовством окутанный. А ахалтекинец всё бегал нервно по кругу удивительной своей иноходью, шкуру — будто бы и вправду соболиную — в песке от скоро бега пачкал, да глазом синим сверкал, когда у края перил мимо них не проходил — пролетал! Подумалось неожиданно, что с Арсением Сергеевичем они жутко похожи, и никому уж он принадлежать не должен кроме как ему.       — Начальная цена — двести рублей! — Стукнул молоток, и толпа, сперва очарованная ходом Соболя, вдруг проснулась и загомонила. Посыпались предложения: триста, четыреста, пятьсот! Антон и сам чужим азартом заразился, почуяв, как самого всего от цен небывалых лихорадит, только Арсений Сергеевич как окаменел сперва, так и остался стоять недвижимый, даже губ своих не разомкнул. Антон аккуратно тронул руку графа, и тот встрепенулся — бледность с его лица сошла, и он заговорщически наклонился ближе к Тоше.       — Как тебе Соболь?       Антон замешкался, не зная, что ответить, и сказал смущённым шёпотом:       — Он прекрасный, но больше всего мне нравится ваш восторг.       Арсений Сергеевич немедленно поднял руку вверх, выпрямляясь:       — Тысяча рублей!       Толпа издала синхронный глубокий вдох, но не успел молоточек стукнуть впервые, как какой-то купец тоже руку вверх поднял.       — Тысяча сто!       У Антона от цифр голова вскружилась, но Арсений Сергеевич вдруг на перила грудью своею лёг, едва цилиндр на манеже не потеряв, и уставился купцу, что с ним потягаться решил, сурово прямо в глаза и произнёс:       — Две тысячи.       С задних рядов кто-то охнул, как будто бы с ног свалился — чего греха таить, Антон бы и сам от сумм столь заоблачных рухнул, если бы не давила толпа его со всех сторон. Однако соревноваться с Арсением Сергеевичем никто более не решился.       — Две тысячи — раз! Две тысячи — два! Две тысячи — три! Продано! — Ведущий торгов резко вытянул свой платок из кармана и протёр лоб, пошамкав челюстью, будто у него во рту пересохло. И Антон заметил, как с обратной стороны манежа на них Надежда Александровна пристально смотрит, а потом сама ладонь к лицу прикладывает, одними губами выговаривая ругательное слово, что в приличном обществе дамам знать вовсе не положено.       Внутри растеклась нега от выигрыша и усталая тяжесть, будто купался Тоша не менее часа в речке, а теперь на берег вышел и всего к земле тянет, только вместо земли Антона Арсений Сергеевич к выходу тянул — они получили, что хотели, и тратить время больше было не за чем.       Свежий воздух отрезвил, и Антон вдруг вздрогнул. Две тысячи. Две тысячи! За такие деньги можно было бы десять отличных лошадей купить или двадцать просто хороших… А тут один. И за две тысячи. Однако Арсений Сергеевич, казалось, потерей такого состояния даже не озаботился, находясь всё ещё в азартной горячке, от которой дрожали руки.       — Арсений Сергеевич?.. — Антон даже полностью фразу сформулировать не смог, но граф понял его и так — вдохнул глубоко пару раз, тряхнул головою и улыбнулся привычно, пряча в глазах искорки счастья.       — Арсений Сергеевич! — окликнули его снова, но со стороны, и граф обернулся, увидев, как к нему Надежда Александровна спешит, ведя за собою Соболя, всё ещё разодетого в восточный богатый ошейник да в сбрую дорогую, что на солнце сверкала ещё ярче, чем в манеже. Выглядела девушка оживлённее, чем до этого, и держала себя куда благосклоннее, словно бы её саму сей поступок потряс до глубины души и не оставил равнодушной.       — Надежда Александровна, — граф чуть голову свою склонил, совсем остыв от взбудораживших его торгов. — Вам ассигнации?..       — Да подождите вы! — отмахнулась вдруг Надежда Александровна. — Вы отдали очень большую сумму.       Начала она вдруг издалека, выдержав ощутимую паузу, но Арсений Сергеевич не дрогнул, улыбаясь.       — Я предлагала вам обмен на вашего слугу, — не преминула напомнить она, но и это не вызвало эмоций — граф только руками развёл. Один Тоша вдруг раскраснелся за его спиной, вновь почувствовав, насколько же две тысячи большие деньги. Буквально огромные. — Вы очень интересный человек, Арсений Сергеевич.       Наконец сдалась Надежда Александровна и протянула руку с поводьями, и Антон тут же оказался рядом, забирая Соболя у хозяйки. Против всех опасений, жеребец послушно разрешил себя вести, даже несмотря на то, что всё прочее время Антон спокойным его не видел — наверняка умаялся нервничать.       — Тогда разрешите ещё пару вопросов, Арсений Сергеевич, — в конце их сделки произнесла Надежда Александровна, убирая тугую стопку ассигнаций себе под мундир, и на Тошу взгляд бросила. — Неужто за него… и двух тысяч не жалко?       Антон едва не икнул и отвернул голову, как будто бы разговор этот его не касался.       — У меня в распоряжении миллион рублями, миллион, если продам землю со всеми хозяйствами, крестьянами и скотом, пара тысяч ещё наберётся, если по миру пойду босым — и всё равно не найду нужной суммы, чтобы выкупить Энтони, — без запинки произнёс Арсений Сергеевич, словно репетировал. Надежда Александровна, на удивление, даже не засмеялась, только оглядела Антона ещё более цепко и внезапно одобрительно кивнула.       — И где таких породистых искать?       — Я сам не знаю, — признался Арсений Сергеевич и вдруг рассмеялся, — я случайно сбил его на карете.       Надежда Александровна удивлённо взметнула брови вверх и тоже прыснула.       — Вы не шутите, Арсений Сергеевич?       — Ничуть.       — А ещё говорят, что хорошие мужики на дороге не валяются, — покачала она головой и, выдохнув, протянула руку. — Было очень приятно познакомиться с вами, Арсений Сергеевич. Надеюсь на скорую встречу на балах, коль мы с вами не такие далёкие соседи. Да и вы заезжайте в моё имение — буду вам рада.       — Благодарю вас, Надежда Александровна, — улыбнулся граф и мягко поцеловал женскую руку, решив, что теперь прощание на мужской манер будет неуместным. — Я так же буду рад видеть вас в своей усадьбе — приезжайте даже без письма.       Надежда Александровна улыбнулась, и в этот момент ничего не осталось в ней высокомерного и предвзятого, как показалось при первой их встрече, только дружелюбие и лёгкая и ничуть не обидная отрешённость. Она в последний раз оглядела Арсения Сергеевича и Антона, похлопала Соболя по холке и развернулась, возвращаясь обратно к «бочке».       Только Арсений Сергеевич как будто что-то вспомнил и обернулся.       — Надежда Александровна! А украшения с Соболя?       — Это вам подарок, Арсений Сергеевич, — махнула она рукой. — Забирайте так.       И скрылась в здании, в котором ещё шли торги. Арсений Сергеевич ещё некоторое время глядел в сторону, а после развернулся и посмотрел на ахалтекинца. Таким счастливым графа Антон ещё ни разу не заставал.       — Теперь — домой, — сказал Арсений Сергеевич на выдохе, и Тоша ему кивнул, кажется, более всех радуясь возможности оказаться в родной усадьбе.       Поездка обратно заняла куда меньше времени, только Антон, чем ближе они оказывались к усадьбе, тем более серьёзнее задумывался над тем, что их ждёт. День клонился к вечеру, а Арсений Сергеевич вряд ли удосужился поставить кого-либо в известность о своей отлучке.       К тому же, потраченные две тысячи — всё ещё были двумя тысячами.       Только Арсений Сергеевич, казалось, не замечал никакой проблемы, и если лицо Тоши становилось всё преснее и серее от мыслей, как Настасья Сергеевна «обрадуется» их приезду, то у самого графа не переставали гореть глаза. Он ловил горячее солнце лицом, сняв со своей головы цилиндр, будто бы купаясь в жидком золоте, и явно отчего-то сам себя удерживал, продолжая сидеть в повозке рядом с Антоном, пока Соболь мирно шёл позади, привязанный за поводья.       — Чего грустишь? — Арсений Сергеевич внезапно толкнулся плечом, и Антон вздрогнул, сведя брови к переносице.       — Вы же не сказали Настасье Сергеевне, куда едете, — сказал он чуть обиженно.       — Она не станет тебя ругать, обещаю, — со смехом отозвался граф.       — А вас?       Арсений Сергеевич вдруг перестал улыбаться и взглянул на Антон как-то чудно, будто бы и не видел его до этого момента никогда. Антону даже стало неловко, и он уставился перед собою, слегка приударив лошадей.       — Меня станет, — не стал лукавить Арсений Сергеевич. — Но это неважно.       — Важно, — вдруг заупрямился Антон и губы сжал, не переставая хмуриться. — Вы отдали большие деньги, хотя могли просто отдать меня.       Граф вдруг на своём месте подскочил и развернулся, ушибившись с Антоном коленками. Рыжее солнце било ему прямо в глаза, делая их ещё выразительнее, и на этот раз в них плескалось нешуточное волнение.       — Нет, не мог, — он сделал какое-то резкое движение рукой, хмурясь, впервые за всю их поездку забывая слова на русском. — Деньги — бумаги. Мусор. Да и как бы я расплачивался, не будь тебя? Отдал бы столько же.       Антон слегка расслабился, хоть и почувствовал, как горло от приятных слов сдавило, как будто ласковому чувству внутри стало тесно, и оно всего его распирало изнутри.       — Но почему вы так сделали, Арсений Сергеевич? — не унимался Тоша, обернувшись к графу, который выжидающе смотрел ему прямо в глаза, специально перехватывая взгляд. — Потому что я «породистый»? Что это значит?       — Нет, я не хочу сравнивать тебя с собаками, это тебе не идёт, — отмахнулся Арсений Сергеевич и теперь сам рассеянно отвернул своё лицо. — Ты же человек всё-таки, к тому же м-м…       Граф вдруг запнулся, когда увидел, что подъезжают они к самой усадьбе, и оживился, оставляя Антона в лёгком замешательстве.       — … может мне на Соболе верхом доехать? — Коляска ехала небыстро, и потому Арсений Сергеевич вдруг спрыгнул на землю, не услышав, как Антон вскрикнул, останавливая лошадей, и метнулся к Соболю, быстро отвязывая его.       — Арсений Сергеевич! — Антон сам не понял, чего испугался, но на ноги вскочил, глядя, как граф вспрыгнул жеребцу на спину и подтянул на себя узду. Соболь под седоком разгорячился в тот же миг, изогнув шею да на месте закрутившись.       — Не переживай. — Арсений Сергеевич без седла держался отлично, даже одною рукою отсалютовал опешившему Антону, хитро ему подмигнув, и пустился галопом, вздымая горячую дорожную пыль.       Антон обессилено рухнул обратно на своё место, точно зная одно — по ушам они получат оба.