Гармония

Всё всегда начинается с цветущей весны. Сессии, экзамены, нервы, срывы, воспаления и кашель. Пробуждение. Начало. Расцвет. Первый шаг, урок, вздох. Основа основ. И это так... мерзко. Проблемы глобальных масштабов в жизни одного маленького человека, неподготовленного и слабого. Грустно и горько, со вкусом лекарств по нёбу вместо долгожданного тепла и заслуженного отдыха. Всё начинается с весны. Всё начинается с майского утра и вороха проблем – незначительных для взрослого, а оттого непосильных для ребенка. Каким, собственно, и была где-то в глубине, на самом дне среди водорослей и тины в мертвой тишине, Вика. Запрограммированная, она повторяет весенний цикл, безликим призраком скитаясь в реальности, когда звонкая трель будильника разбивает, делит эту самую реальность на «хорошо» и «не очень». – Вставай, - раздается сухой приказ за завесой из тяжелых век. Вика даже может это представить: истертые руки сложатся на груди, прижимаясь к сердцу, нахмурятся темные брови в немом неодобрении. А затем слышатся шаркающиеся шаги и легкий ворох рабочей блузки, исчезающие за дверью. «Да, да, еще чуть-чуть и встану», – говорит девушка куда-то в подушку, утыкаясь в неё лицом и обнимая руками, как самое ценное и дорогое. Заворачивается куколкой в одеяло, щуря глаза от яркого весеннего света за открытым окном, что неласковыми бликами танцует на заваленном хламом полу. Откладывает всё на несуществующие «потом». Как есть – ребенок, несмотря на свои «почти восемнадцать» годиков. – Вставай, а то опоздаешь, – доносится с кухни немного злобно, устало и раздраженно. Слышится глухой грохот, звон, отчаянный крик кошки (явно что-то разбившей) и бурчание Евгении Александровны. Вика встает, шатаясь, словно зомби месячной тухлости, в то время как ноги заплетаются. Она идет на запах кофе, спотыкаясь о ковер, о дверь, о диван. Вот о диван мизинцем было действительно больно, хотя и головой о деревянную дверь не сказать, что очень приятно. Переставляет тяжелые ноги, пред которыми раскинулся игрушечный мегаполис младшей сестры, что разбросан не то что по всей комнате – по всей квартире. Отражается в зеркале зыбкой тенью. Непричесанная девочка с блеклыми волосами по костлявые ключицы и темными кругами вместо уставших глаз. У неё несоизмеримо худые, вечно опущенные руки, все в синих пульсирующих венах. По придавленным каменной горой плечам, сгорбленной спине к уродливому синяку под коленкой гуляет хозяйкой положения некая обреченность, утомление. Одним словом – красавица. Девушка буквально вваливается в зеленую маленькую кухоньку, окруженную светлыми пятнами – солнечными зайчиками. С множеством пестрых магнитов на белом полненьком низком холодильнике; с немыслимым количеством горшочков со всевозможными цветущими и благоухающими кактусами, фикусами – настоящий сад посреди бездушной пустыни; со стенами, вдоль и поперек увешанными рамочками, листочками, хотя на самом деле это жутко важные бумажки, и сувенирными тарелочками из городов, в которых Вика никогда не была. Милая кухонька викторианской эпохи, с тенью перестройки в мелких деталях. Антикварная лавочка, окруженная чертовым весенним настоянием и радостью. Какая гадость! – Кофе на столе, – кивает Евгения Александровна, тяжело вставая с качающейся старой (раритетной, поправляет себя девушка с насмешливым хмыканьем) табуретки, отводя глаза к занавескам в желтый цветочек. Такое пренебрежение обидно до слез, но привычно. – И причешись. Выглядишь, как не пойми что. Не забудь отвести Леру к репетитору, – говорит она, трясущимися руками проводя несколько раз по идеально выглаженной юбке, отряхивая её от кошачьих белых волосков, впрочем, безрезультатно. – И выкинь те каракули, толку-то от них, – кидает женщина на прощание, просачиваясь дымом из промозглой квартиры. Уходит, не обернется, в свою взрослую жизнь, состоящую из офисных картонных коробок-зданий, ставит точку всегда за собой. Вика проглатывает противный горький комок вместе с кофе. Устало провожает белый клубок меха по имени Астория (наглая кошка никогда не оставалась с ней в одной комнате надолго) и сжимает пальцами круглые бока кружки. Губы у неё дрожат, как от болезни. – Хорошо, мама, я поняла – смиренно, в никуда, опустив неподъемные голову и тонкие плечики, прикрыв глаза, она утыкается взглядом в едва теплую кофейную гущу. Ах, любит иль нет? Да или нет? Без разницы, на самом деле. *** Погода на улице – замечательная, превосходная, восхитительная и по истине весенняя. С нежным ветерком, трепещущим в ветках высоких деревьев, и ласковым солнцем, ясным, но все еще холодным и таким далеким. Теплая, словно согревающая изнутри. Шорох зеленых листьев – отдельная музыка природы – сплетается со звонкой трелью соловьев. А вчера был холодный мерзкий дождь, и всё-всё пропахло озоном. Вздохнуть бы полной грудью эту свежесть, отпустить прошлое, настоящие, будущее и просто жить… да только невозможно. Холл встречает затхлым воздухом и белизной. Коридоры школы пусты: только Вика может позволить себе так опаздывать (или не приходить вовсе). А вообще, опоздания – её привычный и неизменный атрибут, как бубен у шамана, как звезды на небе и как много еще чего неотделимого, живущего в симбиозе; её привычная защита от проблем, что валятся хлопьями снега в пургу и попадают в глаза; её неисправимый стиль жизни. – Здрасте, можно войти? – без стука, без раскаяния она просачивается за порог, прикрывая дверь. Никто и не удивляется этому, не реагирует отрицательно на заядлую прогульщицу и человека, вечно опаздывающего. Лишь Валерия Васильевна приподнимает брови, отвлекаясь от глобализации и её последствий. Она разводит руки широко в стороны, так, что даже черное облегающее платье на точеной фигуре чуть-чуть приподнимается, а затем хмурит тёмные густые брови и упирает руки в бока, стараясь казаться грозной и серьезной. – О, Виктория, вы все же почтили нас своим присутствием, – говорит Валерия Васильевна с саркастичным смешком. Она переводит взгляд на настенные часы над исписанной мелом достой, что одиноко висят на пустой зеленой стене, – И опоздали всего на десять минут. Рекорд! Но не злится. На Вику вообще не возможно долго злиться. Окаянное демоническое очарование. Она просто душка, разве нет? Ветер приподнимает жалюзи, проходит по коже холодным носом, и скрывается за дверью. Однако ужасная духота в кабинете всё никак не хочет развеиваться. Вика безразлично пройдет до своей третьей парты первого ряда, поздоровается с некоторыми близкими одноклассниками, улыбнется им, кивнет головой, и достанет всё, кроме общества. Она разбрасывает на столе карандаши, огрызки ластиков, ручки, смятые листы, широко зевая. Прикрывает рот рукой, засыпая на ходу. Было бы немного проще, если бы Вика, конечно, потрудилась бы высыпаться, а не поддерживала жизнь немыслимым количеством кофеина. Раскладывает листы по диагонали на всей парте, крутит в руках обломок карандаша, не замечает ничего более. Перед глазами – образ. Отвлечься сейчас – грех. Жизнь и так не часто балует вдохновением. Даже обиженный взгляд учительницы не сильно мешает. Не мешает и кудахтанье одноклассников, приближающиеся экзамены, и нервозность, которая не отпускает из своих объятий весь одиннадцатый класс. Валерия Васильевна снова будет тяжело вздыхать, напоминать про жизненные трудности в подростковом возрасте. Может быть, если Вика будет выглядеть слишком плохо даже для себя самой, пригласит на чашечку сладкого кофе с молоком. Или просто снова завалит тестами из своей любимой книги «Психоанализ для взрослых». Или даст еще какой-нибудь бесполезный совет. Впрочем, Вика уже научилась шифроваться. Природная защита от психологов, так сказать. На самом деле, Валерия Васильевна – хороший, понимающий человек, но преподаватель из неё слишком мягкий, как сладкая тянущаяся патока. Она не может заставить себя слушать, не может успокоить детей: слишком молода для этого, а строгость приходит с опытом (или никогда не приходит). Однако её советы – то, что действительно могло бы помочь. Если бы Вике было бы не безразлично. Но, увы. Она грызет карандаш, не слушает, даже не пытается сделать видимость, лишь снова и снова обводит линию век на рисунке. На шестом неудавшемся рисунке. Кривые крылья носа, непропорционально большие уши и грустные глаза, слишком сочувствующие и понимающие, каких никогда не было у прототипа рисунка. Губы у этого конкретного наброска – пухлые, улыбчивые, с родинкой под ними. Руки в трудовых мозолях нежно сложены на груди, чуть ниже выпирающих ключиц. Всё не то. Всё не так. Клочья бумаги летят во все стороны вместе с настроением, карандаш ломается, разделяя рисунок жирной линией, разрывая на две почти равные части. В праведном гневе Вика всматривается в разочарованное небо, потирая глаза тонкой рукой, заставляя дышать себя спокойнее. Просто спокойнее. Не замечать вздрагивающих, перешептывающихся любимых одноклассников. И метания беспокойной учительницы – тоже. Она привыкла к перепадам своего настроения – они привыкнут тоже. Если же нет – осталось совсем немного времени до «свободного полета». Вика стряхивает с глаз сбившуюся прядку, поправляя футболку, потягивается. Зевает и всё смотрит в окно. За стеклом и оконной рамой – аномальная для весны жара, спиленные голые деверья, которые раньше так хорошо прикрывали от палящего солнца, сейчас бесполезные, и веселые дети. И Вика не знает, что из этого она ненавидит больше. *** Школа полна сочувствующих взглядов. Все выглядят так, будто знают, что для неё лучше, все делают то, что считают правильным, опираясь на собственное эго. Вика хочет сбежать отсюда. Она прячется в закоулке у заброшенного здания. Ветхая четырехэтажка рядом с территорией старенькой школы грозится развалиться от любого дуновения. Да, их школа даже здесь отличилась… Не впервой мести песок граблями, как говориться. Вика закрывает глаза, поднимая голову к небу, купаясь в его свете. Сползает спиной по серой стене, разрисованной падающими тенями от деревьев. Тут спокойно. И это спокойствие грозовым небом отражается в радужке. Звон запаха ветра под высоким небосклоном. Она закуривает. Пальцы, обыденным жестом, крутят сигарету вместо привычного карандаша. Подтягивает ноги к себе – хорошо, что земля уже успела прогреться – и кладет на острое колено левую ладонь, правая же рука, согнутая в локте, валяется на земле у цветущей ромашки, придерживая сигарету. Целое ромашковое поле, разбросанное у подножья горы-здания, укрытое в тени. Ромашки тянутся к Вике белыми лепестками, с легким очарованием и простотой прорастая на старых душевных ранах. Грозовые цветы, больше летние, чем весенние. Они весело покачивают стебельками в гипнотизирующем танце. Шумят деревья, заигрывая с прохладным ветром какую-то свою мелодию. Мелодию древнюю, звучащую лишь здесь – среди разбросанных обломков цивилизации и буйства природы, на задворках жизни, но в то же время – в её эпицентре. Цветущий плющ поднимается вверх по стволам деревьев и голым стенам, укрывая их зеленью и свежестью. Вика утыкается лбом в коленки. Внимание цепляется за белую шерсть на черных штанах. Чертова «Гринграсс», чертова белая шерсть на черных джинсах, чертовы околдованные огоньки-факелы вместо глаз сверкающие в потемках холодной квартиры, в то время как их обладательница укладываете на черные разбросанные вещи. Её дрожащие руки запачканы в карандашном грифеле, в то время как сердце – в черных чувствах, недостойных, неприемлемых, но желанных. Вика улыбается грустно и устало, потирая старый жуткий шрам под правой коленкой (на левой у неё все так же клубится синяк), стараясь успокоиться. «Скоро последний звонок», – говорит она себе, блуждая взглядом по крышам захолустных пятиэтажек. «Скоро я буду свободна», – убеждает она себя, но мысли растворяются в сигаретном дыме, вмести с ним стремясь к солнцу этому лазурному одинокому небу. *** В квартире как всегда пусто. В квартире не чувствуется «дома». В квартире чуждые законы и устои. В квартире на полу разбросаны кубики «Лего» (каких не было в детстве у Вики), что острыми шипами тянутся к беззащитным ступням, вгрызаясь в плоть при каждом шаге. Лера всёгда предпочитала хаос порядку, будь то непричесанные волосы, разные носки, творческий беспорядок на столе или разрисованные стены. Стрелки часов мерно движутся, перешагивая рубеж «20.00». Вечера по весне – всегда немного теплые, со своим каким-то необычайным привкусом грядущих проблем. Шумящая крона деревьев, завывания ветра, последний лучик солнца – все это осталось там, за грязными оконными стеклами квартиры и в далеких мечтах. Сколько цветов в закате? А оттенков? Какое сочетание цветов наиболее приятно для взгляда обывателя? Самое время забросить все свои старые наработки и приняться за новые – таково одно из главных правил весны. Календарь на стене пестрит красными крестиками – отсчетом до конца нервов. И успокоительных. Вика каждый вечер размашисто перечеркивает день (в тайне надеясь, что эти закрашенные дни вернутся, не растают в прошлом). Она старается не возвращаться в квартиру раньше семи: в эти серые стены раньше и не хочется. Полутемный зал наполнен холодным светом телевизора с жутко-несерьезными новостями и неимоверно детской радостью Леры. Маленькая девочка в розовом платьице и двумя высокими хвостиками на большой голове, что, кажется, едва держится на тоненькой шейке. Её можно сжать в одной руке до противного хруста без особых проблем, хотя Вика не пробовала. Лера раскладывает игрушки по какой-то кривой то ли спирали, то ли параболе, разбрасывает их во все стороны. Евгения Александровна с заботой кукушки из немецкой сказочки снова и снова убирает все разбросанное, а потом долго лежит на заправленном диване с головной болью и чужой усталостью. Не может так уставать человек. И в такие моменты, когда Евгения Александровна выглядит так разбито и измученно домашней рутинной работой в свой единственный выходной, когда изображенная молодая девушка, полная сил, в сверкающем свадебном платье у алтаря, превратилась в поношенную жизнью тень самой себя, когда Вика не может даже подойти к ней, измученная совестью от какого-то неясного ощущения, Лера закарабкивается женщине на колени, заражая позитивом. Маленький источник энергии, вечный двигатель, сбивающий все биоритмы и законы логики. Вика до сих пор помнит нарисованный автомобиль на двери: колеса отдельно, кузов отдельно. Вот что значит – современное искусство, вот что значит – позитив. Иногда кажется, что Вика здесь – лишняя. Другая. Уставшая, но не так и не оттого. Потерянная во времени и пространстве. Словно она – часовой механизм, время которого на исходе. Шестеренки скрипят, дергаются, замедляются. Ей кажется – всё в этой квартире смотрит на неё укоризненно. Ей кажется – из каждого темного угла взгляд монстра лучится сочувствием, а чудовище из-под Лериной кровати – на самом деле пугающая пара носков и одинокий тапочек – поет на ночь жуткие колыбельные с незатейливым мотивом только для неё. По вечерам в зале на кресле клубочком сворачивается Астория. Белая точка среди непроглядной тьмы космоса-комнаты. Вика, балансируя с чашкой горького кофе в руках, забирается с ногами на это кресло, отвоёвывая его у инопланетного захватчика. Кошка обижено фыркает, сверкает глазами-факелами, и идет жаловаться Евгении Александровне на несправедливость в её и так нелегкой домашней жизни. По телевизору крутят то ли какую-то комедию, то ли мелодраму с молоденькими актерами. Вот героиня, раскинувшись под тяжелыми ветками клена, крутит в руке пожелтевший лист и говорит о возвышенных чувствах, философии и жизни, упрекая своего партнера в лицемерии и бесчувственности. А вот они уже целуются, в то время как Вика ждет закадрового смеха (напрасно, впрочем). «Нет, нет, Эраст, я не могу тебя потерять!» - неискренне заливается девочка на экране слезами, всхлипывая невпопад, подвывая белугой, и Вика морщится, отворачиваясь. Она постукивает пальцами по подлокотнику, качая головой. От приторной любви сводит зубы. Уж лучше б была комедия: плохой драмы и так полно в повседневной жизни. На экране – признания в вечной любви (как отвратительно!), слюнявые поцелуи (фу!), танцы под луной и песни. «"Бедную Лизу", что ль, осовременили?» – думает она, тяжело вдыхая несвежий воздух. Что в кино, что в жизни – всё, кажется, одно и то же. Серые невыразительные лица, мелкая драма прохожих, их наигранный смех и радость от провалов других. Они будто соревнуются, у кого жизнь тяжелее и история печальней, кому, даже если это в основном и не так, удача не улыбается и солнце привычно не светит; они играют в «беду», в «слезы» и «жалость», что, конечно, зовется у них сочувствием и человечностью, однако, при этом, они искренне радуются чужим несчастьям, приговаривая «как хорошо, что не со мною». От живых поддержки не дождешься. Вика бросает мимолетный взгляд на отца. На его разрезанном морщинами лице не мелькает ни эмоций, ни мыслей, будто все это для него – нечто несуществующее, немыслимое. Большие тени под полуопущенными ресницами неподвижны. Он сидит, сгорбившись грачом на скрипящем узком диване перед телевизором. Держит руку на пульте, хотя даже так несколько раз терял его. Фильм кончается, и Родион Павлович привычным ленивым движением переключает канал. - Включите мультики. Мультики! Хочу мультики, – вбегает Лера в зал, прыгая перед телевизором и размахивая руками. Она топает маленькими ножками горной козы, трясет хвостиками, разбивая опрятную прическу. Намеренно загораживает экран. - Нет, мелкая, сегодня у меня футбол, – ласково, но настойчиво, как умеют только отцы, хлопает Родион Павлович по её плечу. Не привыкшая к отказу, Лера надувает дрожащие пухлые губы, с яркой блестящий детской помадой. От обиды на её глазах выступают кристальные слезы. Она размазывает их толстенькими пальцами, растирая с ними зеленые тени и темную тушь. - Родион, включи ей уже её мультики, – упирается руками в бока Евгения Александровна, нависая обваливающейся гранитной скалой, обвитой колким плющом из предрассудков, границ и надежд. Властная женщина, повидавшая слишком много на своём веку, готовая бросится коброй на инакомыслящего и задавить его авторитетом. Она того и гляди сейчас упадет, рухнет, завалит всех бурчанием и оскорблениями, словно все в округи – враги, недруги, или, того хуже, предатели, ополчившиеся против неё, вступившие в сговор, где у каждого участника цель лишь одна – досадить ей. И Евгения Александровна бросается на них грудью всегда первая, налетает ураганом и жалит, жалит. Ядовитая от чужого яда, безмерно усталая от работы и забот о квартире. - Еще чего. У меня сегодня единственный выходной, – съеживается Родион Павлович и скрещивает руки на груди, задирая не бритый подбородок. Он словно говорит: «Ну, ну, зачем нам сейчас опять ссориться? Просто сделай так, как я хочу». Он словно утверждает: «Я не отступлю, ты тоже? Всё равно будет по-моему». Булькающие звуки ломающегося шаблона. Пухлое детское личико горит красным и блестит от слез. По щекам растекаются темные кляксы, которые Лера вытирает еще розовым рукавом платья. «Мультики, мультики, мультики» – повторяется в болящей голове надоедливой мелодией. Фальшивые ноты, фальшивый голос, но привязчивый мотив. Вика отчаянно хочет заткнуть уши, вырвать барабанные перепонки вместе с возможностью слышать… Руки так и остаются лежать на пустой кружке. - Права была мама, ты просто ужасен! – кричит Евгения Александровна. Дыхание у неё спирает от немыслимого раздражения и досады. Она размахивает руками, одним неловким движением задевает вазу, потертую, старую, еще бабушкину, с большими гроздьями незабудок, пионов, лилий на белоснежных боках и отколотым горлышком, и та летит с обшарпанного, замызганного комода. Вика видит, как она, символ её детства, медленно падает на пол самолетом из новостей и разбивается-разбивается-разбивается, разлетается на красочный фейерверк из осколков. И, вместе с этим звуком разбивается всё: и милая матушка, и обои будто идут трещинами, с них клоками свисает паутина, и уют. В одно мгновение зал превращается в пустое, продуваемое ветром и закиданное снегом со всех сторон заброшенное помещение, пыльное и нежилое. Вика вскакивает с кресла, вскрикивает, но приклеенные ноги не двигаются. Она воет в клетке собственного разума, бьется птицей о решётку сознания. Ноги по колено увязли в бетоне – ни вырваться, ни шагнуть, ни звука произнести. Сердце стучит неслышно, гулко, отдаваясь колоколом за ребрами. Его словно давят, рвут невидимые руки стенокардии. - Так и жила бы дальше со своей мамой, – выдыхает отец, горбясь еще сильнее, бредёт призраком по темному коридору с перегоревшими лампочками в спальню. С его уходом, с мелодией его голоса время снова начинает двигаться дальше, набирать обороты. Вика слышит скачущий, прерывный пульс в ушах и симфонию шумов, что лавиной накрывают её, закапывают под толстым слоем пыли. Слоем идиотского осознания. На кухне свистит чайник. В зале кричит Лера, не из-за того, что кто-то посмел ей отказать, а просто, кажется, уже от скуки. В спальне громко хлопает дверью Родион Павлович. Барабанные перепонки разрываются от какофонии невыносимых звуков, резких, ужасных настолько, что не знаешь, куда от них спрятаться: они везде, вокруг и в самой больной голове. Гамма лучи из мира звуков. Вика мечется в неподвижном, ставшим неподъёмным, теле, она не знает, куда ей деться, в какой темный угол квартиры схорониться, как остаться в состояние покоя. - Убери это безобразие, Виктория, – без определенной интонации, надтреснутым голосом шепчет Евгения Александровна, протирая потрепанным платком красные глаза. Вика испытывает какое-то непонятное чувство не то счастья, не то жгучего отчаяния, не смея поднять взгляда с пола. Закусывает губу и сжимает кулаки еще сильнее, оставляя отметины-полумесяцы на ладонях. Женщина шаркает, уходя на кухню, в то время так кошка трется у её ног. Гремит там посудой, кажется, всхлипывает? Вика точно не хочет знать этого наверняка. Она ничего не хочет знать. Тремор рук, болезненная бледность, удушливое состояние – это то, чем она является, замершая мраморным памятником посередине помещения. Вика сглатывает, глаза её слезятся, засыпая воды черного моря килотоннами соли; у береговой линии – мертвые киты и чайки, головокружение и слабость. Как это нелепо. Ей хочется сбивать руки в кровь, ломиться в закрытую дверь и кричать от безысходности, от немыслимого пустого досуга. Ей хочется сделать хоть что-нибудь. Жалкие осколки, бывшие изящной любимой семейной вазой, не вызывают ничего, кроме отвращения. Вика морщится скорее по привычке, её тошнит и знобит от нервов. Пальцы исцарапаны острыми краями-лезвиями домашнего уюта. «Кто я?» - спрашивает она у помещения, у неба, у самой себя, но все молчат. Возможно, Вика просто не слышит ответа, возможно – не хочет его слышать. Расщепление этих вариантов – один к одному. - Виктория, ты обязана помогать мне по дому. Иди сюда, помой посуду, - и Вика не может воспротивится. Идет на голос милой матушки, отворачиваясь от зеркала в коридоре. Она знает, что увидит там. Ей не хочется видеть это снова. Реальность разлетелась на куски вместе с уютом этой квартиры. *** Запереться в комнате – не значит автоматически оставить все свои проблемы за хлипкой дверью, это значит лишь остаться с ними один на один, смотреть, как они кружат и оседают прахом на стенах, плечах, на спасающем от кошмаров ночнике, с и так неярким светом. Учебники валяются ненужной грудой хлама, отодвинутые в самый дальний угол комнаты. Некоторые пыльные, покрытые слоем паутины, нетронутые, у некоторых на первых страницах нарисованы карикатуры учителей. На обществознание и, тем более, на что-то другое абсолютно нет ни сил, ни желания. Вика валится с ног, сшибая по пути бедром тумбочку, спотыкаясь на Лериных сломанных игрушках. Она забирается на подоконник, заваленный мягкими подушками, красками и изношенными альбомами, и подтягивает ноги к груди, обхватывая руками коленки. Ей хочется курить, кофе и спокойствия и совершенно не хочется спать. Вика прислоняется горячей голой к прохладному стеклу (на этом контрасте и строится её жизнь), глаза закрываются, в них сверкают молнии в серых тучах на дне радужки. - Почему ты оставил меня, Виктор? – риторический вопрос, на самом деле. Он учится в одном из престижных институтов Москвы на бюджетном месте, всегда опрятен, учтив и весел. В его серых глазах – космос осуществимых идей, фантазия и физика. Виктор медалист и отличник, спортсмен и рыцарь. Он – душа компании, теплый плед и милосердное сердце. Вика – противопоставление ему, вызов. Уставшая, ленивая, не в силах сделать нормального вздоха, рисует незначительные пустячки истерзанными руками на коленках. У неё изношенные нервы, трепещущее сердце, тундра в глазах и пустыня во взгляде. Ночь накрывает пригород бархатным одеялом с россыпью звезд, созвездий и волшебства. Раньше, в далеком нежном возрасте, Виктор утверждал, читая сказки перед сном, что ночь – спутница одиночества и печали. Ему не нравится тьма, он любит день и солнце. Вика согласна с ним, но всё же всегда предпочитает идти наперекор. Закрывая глаза, она вспоминает, постукивая костлявыми пальцами по стеклу. Картинки прошлого, история её выбора. «Ты должна хорошо учиться, Вика. От этого зависит твое будущее», - заклинает мама, целуя на удачу первого сентября девочку в лобик, когда Вика, маленькая девочка Вика, в смешных гольфиках с жирафами и двумя бантами на косичках, перевешивающих её, впервые вступает на порог школы. Каждый класс, каждый коридор кажутся такими бескрайними, огромными по сравнению с первоклассницей, незаметной точкой во вселенной. Школьные будни уносят волнами. Вика старается, правда старается всё сделать правильно, но с каждым строгим «ты могла лучше» и «будешь дворником, если не будешь учиться», она замыкается в себе. Оценки утрачивают свою значимость в пятом классе, после конфликта с одноклассниками. Зачем ей ничего не стоящие пятерки в дневнике, если в итоге она стала изгоем, одиночкой? Вика шагает, прогуливая уроки, рядом с теми одноклассниками, кто раньше у неё списывал, зато не одна. «Я думаю, ты должна сдавать общество и английский язык, Вика, раз уж с физикой у тебя всё настолько плохо», - строго говорит мама в девятом классе. Вика болванчиком кивает ей. Ну какое дело, что она сдает на ОГЭ, если её уровень позволяет продолжить обучение в десятом классе. Английский язык был коброй, а Вика не была ни укротительницей диких зверей, ни заклинательницей змей. И то, что она с грохотом провалилась, было закономерно. Зато обществознание было легкое. Вике не хватило всего одного балла до пятерки. «Ты должна попасть в социально-экономический профиль, Вика. Так будет легче потом», - ставит ультиматум Евгения Александровна. У Вики последний год в музыкальной школе, ей ни до споров, ни до профиля, ни до воздуха даже. Они пишет дипломную работу и кивает скорее по инерции. Евгения Александровна решает всё самостоятельно. Вика смотрит сквозь пальцы, веки, краски и кисти. Зато она с отличием кончает художественное образование. «Я хочу, чтоб ты поступила на юриста. Сейчас это востребованная профессия», - а Вика хочет на «историю искусства» или в художественный. Но молчит. Она думает, что не такая, как идеальный Виктор. Вика обычная, и она молча соглашается, где-то глубоко внутри зная: она не поступит, не пройдет и всё пойдет под откос. Зато они не ссорятся по этому поводу. Виктор… Был ли на самом деле этот «Виктор»? Во всем доме – ни одной его вещи, ни одного упоминания. Уже через неделю ей танцевать прощальный вальс с Артемкой, задирая голову к небу, стараясь разглядеть хоть нечеткий силуэт этих излишне широких плеч сквозь плену слез. Лучше бы танцевать с Виктором – он был с ней одного роста раньше. Правда это было давно, и Вика практически не помнит даже его лица. Кто она? Школьница, студентка, подруга, дочь, сестра, будущий юрист. Сколько разных ролей, глупых масок, чуждых лиц. Даже жаль, что среди них ей не удастся найти своё. Улицы пригорода пропахли сиренью. Сирень поселяется с воздухом в легких болезнью. Если бы Вика могла не дышать – она не сделала бы ни одного вздоха, пока цветет её отчаяние. Она помнит, как в детстве мама делала ей отвары из сирени от простуды, у неё в бабушкиной вазе каждый год стояла веточка и радовала глаза, а еще её ветви, вдоль и поперек украшенные лиловыми цветами, часто появлялись на рисунках. Фиолетовый – цвет подавленного возбуждения, несбывшихся надежд, сшитых из пышных кружев и ситца. Вика тонет в фиолетовом покрывале, сдирает фиолетовые обои, исключает фиолетовый из закатов на пейзажах. Ей так страшно, что даже этот запах, ненавистный и омерзительный, не вызывает привычного раздражения, лишь от ужаса спирает дыхание, кружится голова и болит, колет в груди. Вика знает – это израненное сердце завывает и рвется на свободу, но пока решетка из ребер непреодолима. Ей хочется лететь до земли с порывами ветра, не отрывая взгляда от сожалеющего небосклона – единственного существа, кто мог бы понять. В любом случае, это всё дурное влияние весны на неокрепший детский ум.