Гармония

Для Вики синонимом к слову «лето» всегда выступала жара, застилающая глаза, и ядовитое солнце. Ни вздохнуть, ни выдохнуть, словно летишь на встречу неизбежности со скоростью в сто километров в час, высунув голову из машины, задыхаясь, давясь встречным ветром. Каждый шаг, вместо выверенного и строгого движения, расползается, растекается. И приходится бежать, бежать... Куда? Зачем? Надо бы отдохнуть, да все некогда, да все никак. Экран монитора, пустая квартира и тошнотворная серость ярких красок. Ни спать, ни жить, ни существовать. И все зовут, и всё в движение, но это... Так бездарно глупо. В квартире ничего не поменялось, даже не смотря на новые обои и перестановку мебели. Вика протирает пыль, перемывает посуду из сервиза и укладывает на тяжелый деревянный стол, стоящий на кривых, несуразных ножках посередине зала, легкую белую скатерть. В рюмках и прозрачных граненых стаканах отражается оторванный от неба кусок синевы, старый комод, и потертые корешки книг сборников Чехова и глянцевые обложки пособий за второй класс, стоящих вместо вазы, телевизор, диван, шашлыки, выставленные на стол в белой тарелке с синей каемкой и желтая кастрюля с картошкой пюре. Девушка берет в руки один стакан, крутит его, играя лучами света в его гранях, потом проводит по нему тряпкой. Стекло переливается радугой, на нем видны отпечатки пальцев, пыль. – Вика, иди сюда! Салаты готовы. Расставь, – говорит Евгения Александровна под удары ножа о разделочную доску. Тук-тук. Тук-тук-тук. Ритм сбивается. – Иду! – отзывается Вика, проводя сухой тряпкой по стеклянным граням, – только закончу тут. Она ставит стакан на скатерть и через стол тянется к рюмке. – Где тебя черти носят? Сказала же, иди сюда! Некогда возиться! Всего час остался, – говорит Евгения Александровна, и слышно как нож с громким стуком ударяется о разделочную доску. Вике кажется, что он перерубает кости. С мерзким тянущимся звуком, застревая. У ног Евгении Александровны, должно быть, Астория трется пушистым боком, оставляя белые волосы на черных домашних штанах. Вика отшвыривает тряпку на стол, со стуком ставит рюмку. Она разворачивается, делает два шага и застывает. Лишь дышит тяжело сквозь стиснутые зубы. Под ногами не скрипят Лерины куклы и «лего» не впивается в ступни. – Я иду, – говорит Вика, разжимая кулаки. Когда только успела сжать? На кухоньке так светло, что слепит глаза. Свет танцует от стены к стене, прорываясь через желтые шторы в цветочек, отражается от коридорного зеркала и переливается в раковине и в тарелках. Вика останавливается на пороге. Евгения Александровна, лохматая, домашняя, в растянутой футболке и темных штанах в заплатках, опираясь бедром на подоконник, чистит яблоки, осторожно срезая маленьким ножом зеленую шкурку. Из кастрюль на плите поднимается пар, завиваясь в непонятный узор, он растворяется, оставляя капли воды на развешанных сверху над плитой сувенирных тарелках. Вика пробирается к заставленному салатами подоконнику (к сожалению, фикусам пришлось переехать к ней в комнату на неопределенное время). Астория протягивает лапки к разделочной доске, стоя на задних ногах и выгибая спинку. Елена Александровна шикает на неё. – Вика, что-то случилось? Ты очень раздраженная в последнее время, – спрашивает она, когда девушка забирает салаты, но взгляд её направлен на разделочную доску и нож в руке. – Это все сессия, – говорит Вика, тарелки, до краев набитые салатами, дрожат в её руках. Или это руки дрожат. Девушка ставит «крабовый» у желтой кастрюли, по центру праздничного стола, а «оливье» – у правого края, рядом с одной из бутылок водки и жаренными кабачками. Она думает, пока поправляет расположение вилок на скатерти, что небосклон всегда был к ней благосклонен, и, может быть, он укажет путь ей снова? Но летнее небо привычно молчало, обдав лицо презрением, играя в граненых стаканах в пятнашки. Эти пятна света похожи на улыбки. Иногда Вике хочется перечить: до хрипоты, до истерик милой матушки, жить, идти наперекор, вновь возвращаясь или сдаваясь, растворяясь в чужих идеалах, мнениях, чувствах. Особенно в такие спокойные дни. Она, с мешками под неясными заспанными глазами, рваным растянутым свитером серой мышки и руками гитариста, длинными и ломкими пальцами, дрожащими, как лапки пойманного комара, как пугливая тень, при каждом мерном постукивание «тук-тук-тук», кажется себе смешной и несуразной. Обгрызенными ногтями по столу, по коже, по нервам – своим и чужим. Тонкие запястья – ореол выпирающих косточек, с раскиданными белыми шрамами, что так любезно-любовно оставлены Асторией, урожденной аристократкой семейства кошачьих, и с определенным шармом, непонятным ни для кого. – Кстати, сегодня я переночую у Артема, – говорит Вика, вытирая руки тряпкой, которой протирала стаканы и рюмки. – А как же день рождение дяди Толи? – спрашивает Евгения Александровна, но ответа не получает. Вика заходит в свою комнату, включая свет. Любимый подоконник занят фикусами, кактусами и фиалками, со шкафа содраны наклейки, которые Вика любила в детстве: человек-паук, веном, пейзаж Москвы и мосты Санкт-Петербурга. Она перешагивает через листы с карандашными рисунками, сгребает со своей незаправленной кровати пару футболок и шорты, остальные вещи запихивает в шкаф (приходится утрамбовывать их, чтобы они не вываливались) и, смотря в зеркало, прикрепленное к задней стороне дверцы, заплетает высокий хвост. Он получается кривым, но Вика довольна. Она приподнимается на носочки и, покачиваясь, рыщет рукой на верхней полке, касаясь кончиками пальцев баночек, другой рукой опираясь на заваленную одеждой полку, доставая темно-зеленую, изумрудную и ярко-зеленую баночки с красками. Гуашь. На акрил ей не хватает денег с обедов. Она крутит в руках краски и забрасывает к футболкам, попутно пиная дверцу шкафа, захлопывая её. Отключает телефон от зарядки и закидывает их в передней карман рюкзака, застегивает его, набрасывает на плечи. – Ты не можешь! – кричит ей в след Евгения Александровна, особенно гулко ударяя ножом, когда девушка уже надевает кроссовки. – Виктория! Ты должна меня слушаться! – Вернусь завтра, пока! – бросает Вика через плечо, скрываясь за входной дверью. Отделяя себе от монстров квартиры. От незаконченного портрета матери, что она начинала рисовать карандашом в конце 11 класса. Она сбегает вниз по бетонной лестнице, перескакивая через ступеньки. Рюкзак шлепает по спине, больно впивается краем учебника в лопатки. Обшарпанные зеленые стены подъезда смыкаются над головой, растворяясь, поглощая сами себя. Накрытый праздничный стол с тремя бутылками водки остается за спиной. Вика останавливается у почтовых ящиков, переступая с ноги на ногу. Край помятого письма, с лучом света, проходящим через него, торчит бледной точкой посреди темноты в щели между решеткой. Вика проводит кончиками пальцев по его краю – руки словно обжигает. Каллиграфическим почерком на лицевой стороне в графе «от кого» стоит имя Виктор, такими же выверенными буквами «получатель – Виктория Родионовна Иволговна». Девушка прячет письмо без марки в карман. Читать его не хочется. *** Летние грозы – самые сильные на памяти Вики. Небо теряет свою синеву, поглощается темно-синими, серыми и тяжелыми тучами. Ветер бьет по лицу пощёчинами вместе с волосами, которые он растрепывает, выбивая прядки из хвоста. Он подталкивает в спину, обходит справа и ударяет в грудь, обрывая дыхание. Этот день как раз один из таких дней, когда деревья сбрасывают ветки вместе с листьями, а в воздухе пахнет грозой и громом. Вика кутается в футболку, обхватывает себя за плечи. Сигарета тлеет между бледных губ. Дым, сметаемый ветром, поднимается к серому небу. На асфальт падают первые капли дождя. Артем, прислонясь спиной к старому зданию, сидит на траве, задрав голову к безмолвному небу. Пятиэтажка постепенно растворяется во тьме. Длинные тени от школьного забора, обломков арматуры и деревьев кажутся иголками. Свет электрических фонарей рябит. – Знаешь, – говорит Артем, играясь с зажигалкой. Огонек вспыхивает, выцепляет из темноты его большой нос и впалые щеки, но быстро потухает, а он снова щелкает зажигалкой, – девочкам не положено курить. – Знаешь, – возвращает усмешку Вика, чуть повернув голову в его сторону, – быть алкашом в нашем возрасте тоже не положено, но я же не осуждаю тебя за твой выбор? Это хотя бы твой выбор. И последствия тоже будут твои. Целиком и полностью, – она делает затяжку. Ветер задувает под футболку, посылая мурашки по телу. Тени от деревьев дрожат и дышат. – В тебе умирает философ, – смеётся Артем, туша сигарету об кирпичную стену разваливающейся бывшей пятиэтажки. – Не, – подхватывая огонек веселья, Вика отлипает от стены, – во мне умирает только лень при таких нагрузках в универе. – О да. Кстати, ты спросила у мамы про те подготовительные курсы? – Да. Она сказала, что это, цитирую, «фигня полная, что никогда не пригодится тебе в жизни. Сейчас ты в нормальном ВУЗе на хорошем факультете, тебе не нужно искать другой путь. Не шариться же тебе потом по помойкам с этим художественным образование!». В общем, она не будет их оплачивать. «Если бы ты хорошо училась, смогла выбрать бы профессию себе по душе, а не это твоё рисование»! Зато вот Лера умная, Лера пойдет в гимназию, а Вика тупая – она осталась в прежней школе у заброшенного здания! Как меня это бесит, – Вика хмурится и с усмешкой тушит сигарету, вжимая её в полуразрушенную стену возле плюща. Пальцы белеют. Пепел цепляется за ветер и поднимается ко второму этажу, хотя раньше их было пять. Шуршит крона деревьев. Она прикрывает глаза. Рука повисает плетью, не способная больше удерживать даже догоревшую до фильтра сигарету, и окурок падает вниз, на неспокойную траву. – Хочу уехать отсюда, – шепчет Вика хрипло и слабо, – Далеко-далеко. Можно даже в Мухосранск. – А что, это идея! – словно просыпаясь, Артем вскакивает с земли, отряхивает джинсы с зелеными пятнами от травы, и делает шаг в сторону школы, окруженной горящими фонарями. Слышится лай собак, гул машин вдалеке. – Да ну, кто меня отпустит? На какие деньги я поеду? Где жить буду? – Вика приподнимает бровь. Складни на её лбу словно образуют знак вопроса. – Я, наверно, не рассказывал, – тараторит Артем, пряча руки в карманы джинсов, – но у меня есть друг, а у этого друга то ли подруга близкая, то ли двоюродная сестра в том городе, куда ты хочешь отправиться, живет. Не Мухосранск, конечно, но тоже ничего, а? Она там либо на физика учится, либо на инженера. Уж прости, не помню точно. Может, свяжешься с ней? Они выходят из закоулка, шаркая ногами и ежась, Вика бросает взгляд назад, на уже почти разобранное здание. Свет от школьных фонарей освещает ей половину лица, деля её на двое. Ветер швыряет лисья им под ноги и в лицо. – А чем мне это поможет? – спрашивает она, следя за движением темных печальных облаков. В них смешиваются оттенки серого, синего и даже коричневого. Запутанные волосы молотят по глазам, застревая между ресницами, и Вике приходится уберать их за спину.. Дождь усиливается, хлестая по плечам и голым рукам холодными каплями, как пулями, стекая ручьями по спине. – У неё там однокомнатка. С ней поживешь. А, как тебе идейка? – за ветром его голоса почти не слышно. – Не думаю, что она согласится. – Не думай. Думать – это не твое. – Ну спасибо тебе. – Да ладно, вы с ней чем-то похожи, – пожимает плечами Артем, – Даня рассказывал, что в детстве она очень любила Гарри Поттера, да я и сам это видел. Мы тогда рядом жили, и она у него гостила. Руку себе фломастерами, ручками и карандашами разрисовывала. Писала «я не должен врать». Представляешь? Один раз, на Хэллоуин вроде, вообще молнию посередине лба нарисовала да ходила в порванной простыне, измазанной черной краской. И имя у неё такое странное, нерусское. Толи на «М», толи на «Н» – как-то так. – Ха, кто в детстве не любил Гарри Поттера! – вскрикивает Вика, пытаясь перекричать ветер и дождь. – Я помню, как в маминой кастрюльке варила «зелье». Ну как зелье… Набрасывала туда гору всякого и думала, что это Феликс Филицес. – Надеюсь, ты это потом не выпила? – Как видишь, я еще жива. – Это значит нет? – Типа того. Так ты… – Вика запнулась. – Если получится, я добуду её номерок. С Даней я до сих пор общаюсь, лучшие друзья, во. Он точно его не зажмотит для меня. – Но будет подкалывать? – Но будет подкалывать. – Хорошо, – они заходят в чернеющий рот подъезда, Артем галантно-шутливым жестом придерживает для неё дверь. – Интересно, почему такая девочка с таким воображением пошла на факультет точных наук? Не понимаю. – звучат слова эхом во тьме подъезда. Капли разбиваются об бетон. Лампочка мигает пору раз, но её желтоватый свет живет в очертаниях громоздкой лестницы, в отблесках стальных дверей лифта. – Точно не знаю, но вроде мама её заставила. Ну, ты знаешь, как это бывает. – Да, увы, – Вика морщится, капли дождя чертят дорожки, скатываясь с её лба на холодные щеки. Дверь в подъезд закрывается. Мимо пролетает, подгоняемая ветром, ветка. В такие дни хорошо принимаются необдуманные идеи. *** Вика знает, что другого пути у неё больше нет – все они завалены камнями. Ей надоедает искать сотни «зато» лишь для того, чтоб казаться позитивной окружающим. Чтоб уменьшить давящую тоску в своей груди. Астория наблюдает за ней с книжного шкафа, скидывая вниз гуашь. «В конфликте всегда виноваты обе стороны», – усмехается совесть нематериальным голосом Виктора, в то время как Вика заламывая руки. «Но кто-то же виноват больше», – возражает она, приходясь от окна и до двери. «А с чего ты взяла, что она виновата больше твоего?» «Заткнись. Ты ничего не знаешь! Ты уехал, бросил меня тут одну!» «У всего есть причина». «Замолчи!» «Разве ты не помнишь, как она читала тебе сказки на ночь? Про солнце и луну, которые сама и придумала». – Замолчи! В тот же день она бросает ненужные вещи в рюкзачок, разоряет свою копилку. Вдыхает полной исцарапанной грудью ненавистный летний воздух, сбрасывает слой проблемной пыли с плеч. И уходит. Не возвращается, не прощается: не хочет знать, как сильно ранит её решение, как больно не только ей. Но так продолжаться больше не может. Ей уже не страшно сбегать. Куда? Тоже не важно. Не так важно, как «от чего». Билет на поезд надежно спрятан в готовом, но отложенном, собранном походном рюкзаке. Вместе с неоткрытым письмом от Виктора. Что может сказать ей этот человек? Он ничего не знает. Вместо неё остается только скомканный клочок бумаги на кухонном столе с нелепейшей фразой из подростковых романов. Сессия так и остается незакрытой. *** На вокзале в чужом городе воздух чище, чем в родной квартирке. И Вика наконец вздыхает его полной грудью, обжигая трахею и легкие. Температура стоит под 30 градусов, но она, в одной футболке и штанах, с рюкзаком, в который не поместились все её краски, несколько скетчбуков, еле влез кошелек и телефон, счастлива. Спину ломит, в висках грохочет, но она улыбается, смеётся до слез. Что-то обрывается в груди. А на перроне ей махает рукой и дарит улыбку девочка-веснушка. И зовут её Калерия.