Give us a little love

-Чуууууууууя, — как же эта идиотка уже надоела. -Да, милая? Ты что-то хотела? — рыжий приветливо улыбается. -Мне так понравилось то платье, давай купим? -Конечно, солнышко. Как же бесит эта надоедливая блондинка. Только и может, что бабки трясти. Но так надо. Она полная противоположность. Идеально! Главное забыть. Накахара в компании Эшли покупает платье за 500 долларов и везет ее домой, избавляется. Целует на прощание, говорит лживое «я люблю тебя» и едет к Осаму… За три месяца в этом доме изменилось многое. Все покрыто пылью, стены, кажется, выцвели, от уюта не осталось и следа. Пахнет гнилью, а не чем-то вкусным с кухни. Ах, как жаль… -Ну привет, Осаму, — Чуя плюхается в кресло на кухне. — Да, у меня все хорошо, — Накахара смеется. Разговаривает сам с собой. — И не говори — да, дети совсем оборзели, никого не слушают. Да, ты прав, пора увольняться и возвращаться в Японию. Да, ты прав, пора перестать говорить с самим собой, — рыжий встаёт и идет наверх. На мансарде теперь ужасно пусто и тоскливо. Он садится за стол, на котором лежит блокнот. Открывает его и начинает писать «אוסמה… אני מתגעגעת אליך מאוד. אל תדאג, אני אשכח. אני אשכח. הבטחתי לך שלא אמות… אני מצטער שלא קיימתי את הבטחתי. אני מת. אתה בטח תוהה למה אני אף פעם לא כותב בשפות שאתה מכיר. (Осаму… Я так по тебе скучаю. Не волнуйся, я все забуду. Я обещал тебе, что не умру… Прости, что не сдержал своего обещания. Я мертв. Ты, наверное, удивляешься, почему я никогда не пишу на языках, которые ты знаешь)» Чуя улыбается нежно, почти искренне и пишет так, чтобы Дазай понял. «あなたは私の頭の中で生きることができないそのような方法は、私の感情を餌に、私の心を読んで。 理私のせいだ 私はこの旅行からあなたを話している必要があります。. それは3ヶ月だった。. 冬、寒い。 ネクタイをカットし、嫌いな人になる時間。 チューイーは消えたごめんなさい(Потому что так ты не сможешь жить в моей голове, питаться моими эмоциями, читать мысли. Осаму, я виноват. Я должен был отговорить тебя от этой поездки… Прошло уже 3 месяца… Зима, холодно. Время разрывать связи и быть мудаком. Твоего Чуи больше нет, прости.)» Затем, голубоглазый начинает листать предыдущие записи. Свои… Как же сильно меняется его сознание. Месяц… «Nec tibi difficile. Ego numquam obliviscar tui! Ego diligo vos adeo, cattus! Vos requisierit me, ius? Scio ego. Amas me, scio. (Без тебя тяжело. Я никогда тебя не забуду! Я так люблю тебя, котик! Ты же скучаешь по мне, да? Я знаю, что да. Ты любишь меня, я знаю.)» Два месяца… «Tu ne reviendras pas… Je pouvais le comprendre tout de suite. Je sais qu'un imbécile. Désolé, Osamu. Désolé pour cette pute qui a pris ta place. Vous ne vous ressemblez pas du tout… Elle ne tire que de l'argent, n'écoute jamais, et tu as tout compris sur mon visage et tu as obtenu la vérité toi-même. Je t'aime… Désolé. (Ты не вернёшься… Я мог сразу это понять. Я знаю, что дурак. Прости, Осаму. Прости за ту шлюху, что сейчас заняла твое место. Вы совсем не похожи… Она только тянет деньги, никогда не слушает, а ты понимал все по моему лицу и сам выпытывал правду. Я люблю тебя… Мне жаль.)»

***

Они сидят в гостиной и смотрят очередную вещь для блондинки. -И вот эти туфли ничего! — голубоглазая тыкает пальцем в обувь, которая стоит дороже, чем она сама. -Новый маникюр? — на самом деле ему все равно. -Ах, да! Ты заметил! — девушка радуется. -Разве ты не делала его две недели назад? -Чуя, две недели! Это ужасно долго! -Ну да, — рыжий закатывает глаза. — И новые духи? -О, ты и это заметил? — Смит довольна собой. -Ага, — нос Чуи просто очень чувствителен к резким запаха духов. Аромат еживики, исходящий от Осаму, куда приятнее. . — Кстати, Эшли, я хотел кое-что спро… — ему не дали договорить. -Да-да, давай потом. Смотри, какие туфли! — Чуя тяжело вздыхает. Туфли, ну конечно… -Эй, с хера ли ты такой грустный? — Дазай садится на чужие колени и берет рыжего за щеки. -Что? Все хорошо, котенок, — голубоглазый обнимает любимого за талию. -Чуя Накахара будет получать штрафы в виде дней без поцелуев, если будет врать, — шатен целует историка в лоб. — Говори. -Все хо-ро-шо, — учитель нежно улыбается. -Опять Маргарет, да? Ваши отношения тебя так сильно беспокоят? — лицо Дазая становится грустным. -Мой малыш, — Чуя прижимает кареглазого к себе сильно-сильно. — Ты видишь меня на сквозь. -Да у тебя все на лбу написано, — шатен смеется. -Люблю тебя, Осаму. -И я тебя, Чуя, — за этими словами следует нежный поцелуй. Он все потерял… «Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимым быть другим»

***

А так прошло еще четыре месяца. Скучно, однообразно, одиноко. Сегодня его день рождения. Солнце, голубое небо, но чуда не случается. Поздно вечером, уже будучи подвыпившим он приезжает к Осаму домой. Все так же, только вот… Почему свет включен? Дверь открыта… Почему? Он заходит. У порога стоит чья-то обувь, а в доме вновь стало так уютно и тепло. Снова запах чего-то вкусного. Он снимает плащ и обувь и, не особо что соображая, тащится на кухню. А там маленькое чудо. Осаму, стоящий у плиты и готовящий. На кухне пахнет выпечкой. На плите стоит сковородка, в ней что-то жарится. По запаху — мясо. -Тааак~, — Дазай что-то весело напевает себе под нос. — Тортик готов, — он весело смеется, вытаскивая из духовки красивый торт, украшенный кремовыми пирамидами Гизы. Он поворачивается лицом к столу и замечает Чую, вскрикивает, испугавшись, но торт, слава богу, не роняет. — Не пугай меня так, Чуя! А рыжий стоит в ступоре и вообще не понимает, что происходит. Он слишком много выпил? -К… Котенок? -Он самый. Садись за стол, все уже готово. И Накахара послушно садится в свое кресло, а наконец опомнившись, задает вполне логичный вопрос: -Как? -Это долгая история, — шатен раскладывает ужин по тарелкам и садится напротив рыжего. — Расскажи, что интересного случилось за это время, а то из твоих записей я ничего не понял, — он смеется. Все то время, что они едят, Чуя рассказывает о себе, о том, как плохо ему было, а Осаму внимательно слушает. Слушает и улыбается. Так прошло часа два. Уже глубокая ночь. Чуя и Дазай, вооружившись парой кусочков тортика и бутылкой вина поднимаются на мансарду. Накахара садится на кровать, а Дазай идет к окнам и закрывает их плотными шторами. -Спасибо, — рыжий ложится на кровать, оставив тарелки и бутылку на тумбочке. -Пока не за что благодарить, -шатен садится на голубоглазого сверху. — Я обещал тебе себя, любимый. -Осаму… — Чуя укладывает руки на чужие бедра, поглаживая их. — Новая любимая футболка? -Ты сам забрал мою, — шатен ерзает по чужому паху, закусив губу. — Малыш сказал, малыш сделал. -Мой самый лучший малыш, — историк резко поднимается, впиваясь в чужие губы требовательным поцелуем. — Я так скучал… -Я тоже, — Дазай обнимает любовника за шею, отвечая на поцелуй и прижимаясь ближе, потираясь телом о чужое, желая ласки и тепла. Чуя валит Осаму на кровать, снимая с шатена футболку. Его тело теперь совсем не такое. Повсюду шрамы, кое-где виднеются ожоги, но Дазай все равно идеален… Накахара целует каждый шрамик, зализывает рубцы и ожоги. В нос бьет любимый запах еживики и хочется выть и умолять, лишь бы так было всегда. Шатен извивается и стонет, под любовником, пытается дрожащими руками расстегнуть чужую рубашку, а рыжий спускается все ниже, к чужому достоинству. -Какой неприличный малыш, — учитель ухмыляется, оттягивая резинку боксеров и высвобождая чужой член. -Прости, папочка… — кареглазый тяжело дышит, смотря на Чую прикрытыми глазками. -Что? Еще секунда и Осаму широко раскрывает глаза, понимая, что только что ляпнул, хочет извиниться, но любовник его останавливает. -Мне нравится. Зови меня так, малыш, — историк нежно улыбается, гладя чужую щеку. -Как скажешь… Папочка… — Осаму почти мурчит, чуть раздвигая ножки и упираясь бедром в чужой стояк.- Папочка тоже тот ещё извращенец, — актер ухмыльнулся. -Весь в тебя, котенок, — учитель наклоняется к виску и проводит по нему носом, вытягивая любимый запах. Он чувствует дыхание любимого на своей шее. Горячее и частое. Чуя слышит, как Осаму тяжело сглотнул и тихо мыкнул. Накахара знает, что хочет своего коллегу. Хочет до скрежета в зубах и эти чувства взаимны. Голубоглазый проводит рукой по плоскому животу шатена. Парень вздрагивает, жмурится. Вот он — абсолютно голый и беззащитный Осаму, которого хочется касаться вечно. Чуя не торопит любимого, оглаживает бока, ласкает грудь. Ему ужасно нравится тянуть до последнего и мучить своего мальчика. -Папочка… Прошу. — Дазай всхлипывает. По щекам катятся слезы. Ему хочется больше Чуи, а в его взгляде сплошь желание и разврат. Руки Накахары спускаются к чужим бедрам, большими пальцами поглаживает углы тазобедренных косточек, медленно очерчивая их ногтями. У него волоски на коже встают дыбом, а кареглазый немного вздрагивает от того, что щекотно. Ладони историка большие и горячие, рубашка Чуи липнет к спине и ему абсолютно не смешно от того, что он ощущает себя школьницей в свой первый раз. Осаму тянет свои руки к чужой шее, цепляясь за ворот рубашки и стягивая ее вниз, несдержанно стонет, потому что чертов Чуя сдавил своими загребущими лапами мягкие бедра кареглазого. Слишком большие, при его-то фигуре. Потому что они оба знают, куда уходит весь жирок с наеденного Дазаем сладкого. . Накахара прав, шатен красный, как рак. Историк слышит сердцебиение актера. Оно ужасно быстрое, слышно сквозь ребра. Рыжий склоняется к чужой груди, целуя ее, вслушиваясь в то, как внутри Осаму бьется жизнь. Целует соски и проводит по розовым ореолам языком, понимая, что его малыш даже на вкус, как еживика. Накахара проводит языком от груди к ключница, с силой прикусывая кожу на них и оставляя засосы, помечая своего мальчика, чтобы никто не смел трогать, чтобы он принадлежал только ему. Поднимается к шее, оставляя алые кроваво-красные засосы на бледно-молочной коже, а затем любуется проделанной работой, подмечая, что эти шрамы парню даже идут, придают эстетики что ли. Осаму неосознанно ведёт плечами, совсем немного, но историк видит, как ему приходится глотать собственный стон. У его мальчика нижняя губа закусана. Он проводит языком по припухшим губам шатена, перехватывая тихий вздох и руки Дазая, который предпринимает попытку схватиться за рыжего. Накахара слабо посасывает нижнюю губу Осаму, чувствует знакомый приевшийся вкус ежевики, и это прекрасно. Голубоглазый прижимается пахом к заднице Дазая, резко втягивает воздух через зубы, когда кареглазый неосознанно толкается ему навстречу. В его строгих брюках тесно, шов от молнии давит почти болезненно. Чуя толкается бёдрами вперёд, дразнит изнывающего парня, который его сейчас ненавидит за это, и делает все, чтобы медленно выдыхать через нос. Накахара приближается к уху шатена, касаясь сухими губами ушной раковины. -Ты уверен, что готов? Я смогу подождать еще, если тебе нужно время. Я всегда смогу выебать тебя. Дазай краснеет ещё больше, щёчки алые от грязных разговоров. Он дышит глубоко, неровно, поэтому отвечает лишь согласным кивком и дрожащим телом. Ждет минуту и наконец находит в себе силы говорить. -Я… Я хочу… Очень хочу, — он тяжело дышит, выползая из-под любовника, и садится, находясь в пяти сантиметрах от лица мужчины. — Я готов, папочка, — и как подтверждение своим словам он целует историка. Настойчиво, требовательно, жадно. А этот ребёнок точно девственник? Накахара отрывает своего малыша от себя и переворачивает на живот, ставя в колено-локтевую. Гладит мягкие округлые ягодицы, стараясь не забывать, как дышать. Мужчина проводит ладонью вниз по бедру и тут Осаму перестает чувствовать чужие прикосновения. Он пытается понять в чем же подвох, но не успевает. Через секунду раздаётся смачный шлепок и чужой вскрик. -Малыш не послушал папочку и теперь будет наказан, — Чуя полностью стаскивает с кареглазого боксеры. -Да, папочка, — парень говорит с передышками, обрывисто. Он сейчас хочет только одного, но почему-то думает, что не получит этого. Чуя тянется к тумбочке, вытаскивая из верхнего ящика смазку, выдавливает большое количество на пальцы и оглаживает средним узкое колечко мышц. Осаму сладко стонет. Пальцы холодные, их касания отрезвляют. Отрезвляют кого угодно, но явно не Дазая. Парень несдержанно стонет, когда Чуя вводит в него один палец. Он не чувствует боли, после авиакотострофы, только наслаждение. Дазай держится из последних сил, потому что ноги разъезжаются на простыни. -Я люблю тебя, — Накахара легонько прикусывает мочку уха, шепча признания. -Как жаль, что это только сон, — Осаму усмехнулся. -Что? И он просыпается. Со стояком и бурей в душе. Осаму просто не позволяет забыть себя, каждый чертов раз напоминая о своем законченном существовании!

***

На работу Чуя приходит разбитый. Не хочется делать абсолютно ничего. Все мысли снова забиты шатеном. Не беда. Через пару месяцев он вернется обратно в Японию и забудет его. В этот раз точно получится! Накахара устал так жить. Он только сейчас осознает, что Осаму больше не вернётся. Никогда! Сегодня рыжему уже 26. Пора завязывать. В Японии ничего не будет напоминать о его котенке. По крайней мере он на это надеется.