Give us a little love

Прискверный день. Ёбаный педсовет, плановые контрольные и сдача экзаменов у старших классов. Это апрель, детка. В конце дня, ближе к семи вечера, он наконец свободен. На улице уже должна ждать Эшли. Конечно же в его день рождения они поедут покупать новые шмотки ей. Логика так и блещет. Внимание привлекает студия, в которой обычно преподавал Осаму. Пыльная и вечно закрытая. Сегодня горит свет. Оттуда слышаться веселые голоса. Чуя, вздохнув, идет туда, открывает дверь и видит своих учеников. — А вы что тут делаете? — рыжий смотрит на детей с неким удивлением. — Уроки давно закончены, а студия всегда заперта. — Сегодня нет, — Эмили улыбается сквозь слёзы. — Точно, — даже безучастный Огай с улыбкой. — Сегодня у нас праздник что ли? — Накахара проходит в помещение, закрывая дверь. — Целых два, — Дженифер смеётся.

Дженифер Картер — 16. Тихоня. Любит быть одна. Социофоб, но великолепная актрисса. Скорешилась исключительно с Достоевским. Все учителя её любят. «Джени, иди сюда» — «Сам иди, у меня книга!»

— И какие же? — Чуя скептично смотрит на учеников, которые сегодня слишком странные. — Ваш день рождения, — Джульетта мило улыбается. — Не совсем праздник, но сойдёт, — рыжий перенимает чужие улыбки и тоже начинает смеятся. — А второй? — Чудесное воскрешение, — из подсобки смеясь и чуть прихрамывая выходит Осаму. В больших черных спортивных штанах и майке, оголяющей руки и шею. Много шрамов и самая настоящая и искренняя улыбка. Девочки снова начинают плакать и смеяться. Все так счастливы, что он вернулся. Настоящий, любимый, родной. — Опять сплю? — у голубоглазого на лице полное безразличие. — Спишь? Я надеюсь, что нет, — Осаму с долей непонимания смотрит на историка. — Не хочу снова умирать, уж извини. Накахара подходит вплотную к шатену, укладывая руку на его щеку. Нежно гладит её, ползёт чуть выше к ушку, аккуратно поглаживает пальцами, а затем вплетает руку в мягкие отросшие волосы, массируя кожу головы. Дети с огромными глазами смотрят на эту картину, Дженифер и Федор чувствуют предстоящий пиздец, а Осаму краснеет и тихо мурчит, закатывая глазки от чужой ласки. — Чуя… — кареглазый выворачивает шею, когда чужая большая ладонь опускается к шее. Но что-то не так. Она… Холодная? — Ну да, ты, — учитель совершенно спокойно убирает руку от чужого и теплого, а главное, — настоящего тела. — Миленько. А теперь, если не возражаете, я пойду. У актёра в глазах полное непонимание. Такое же, как и в глазах Достоевского и Картер, которые знали об их отношениях. Фёдор знал и просто поделился с подругой.

Фёдор Достоевский — 17. Самый умный, но чет в лом. Учится нормально только у Гоголя. Хочет его с того самого момента, как увидел. «Вы идите, а я к Николаю»

Чуя уходит, а Осаму ещё с минуту стоит в ступоре. Потом, опомнившись, хватает плащ, просит учеников закрыть студию и бежит за Чуей. На улице символический дождь. Как всегда. Дазай выбегает на улицу, но останавливается, спрыгнув с крыльца. У машины стоит рыжий и целует какую-то блондинку.

Больно, если честно

. Осаму так, брошенный один на этом чёртовом берегу, пытался выжить, думая только о Чуе, который будет безмерно счастлив, что его любимый выжил, но на деле ему плевать. — Ты забыл, — актёр подходит к парочке, протягивая рыжему телефон. Их пальцы на секунду соприкасаются, когда Накахара забирает телефон. По телу Дазая забегали мурашки, а голубоглазый хоть и не подал виду, но сейчас бы с удовольствием прикрыл глаза, потому что кожа Осаму как всегда нежная, а прикосновения теплые и по-своему родные. — Спасибо, — историк убирает телефон в карман. — Кто это, Чу? — девушка виснет на любовнике. — Мой коллега, — рыжий не подаёт виду, но парень всё равно отчётливо видит в его глазах раздражение и гнев. Он слишком хорошо знает любимого, потому что они были очень близки. — Да-да, очень интересно, а теперь поехали, купим мне туфли, — блондинка тащит историка в машину. — Туфли? Серьёзно, Чуя? — Дазай смеется, потому что это абсурд. Чтобы Чуя, да в свой день рождения поехал покупать кому-то, а не себе? Это просто убивает всю серьёзность. — Да, а что в этом такого? — дама обиженно бубнит. — Чуя, ты же никогда бы так не сделал. В свой день рождения ты либо сидишь дома, либо таскаешься по магазинам, покупая абсолютно всё, что просто приглянётся. Делаешь, так один единственный раз в году. Что такого случилось за эти грёбаные семь месяцев, что ты так изменился? — шатен вздохнул. — Или ты намеренно себя так ведешь? — Чуууя, что он такое несёт? — Смит дергает мужчину за руку. — Помолчи, Эшли, — Накахара раздражённо закатывает глаза. — Так уверенно говоришь. Думаешь, хорошо меня знаешь? — Лучше, чем она, и тебе это известно, — кареглазый усмехнулся. — Один вопрос: почему? — Может, мне нравится? — рыжий ухмыльнулся. Девушка, совсем потеряв нить разговора залезла в машину, сказав Чуе, чтобы тот поторопился. — Я уверен в обратном, — Накахара замечает, как Дазай изменился. Решения и слова более четкие, осознанные. — Твои глаза полны отвращения. Я же не слепой. — А, может, это отвращение к тебе? — голубоглазый хмыкнул. — Правда? — Дазай вздыхает. — Твой выбор, — он отворачивается, собираясь уходить. — Мне грустно смотреть на то, что с тобой стало. Прости. — Тебе грустно? Не смеши меня, мы не в таких отношениях. — К сожалению, я пропустил момент нашего расставания, — он поворачивается и протягивает маленькую коробочку, красиво упакованную и перевязанную ленточкой. — Видимо, мне это больше не нужно. Да и было бы стыдно дарить тебе. — Осаму, вот ты где! — к шатену подбегает высокий и накаченный парень с русыми волосами. — Я тебя уже потерял. — Прости, Ал, — Дазай поворачивается к парню, улыбаясь. И Чую сейчас напрягает только одно, — он никогда раньше не видел этого парня и улыбка Осаму, которой он улыбался только Чуе. — Аллан, — парень приветливо улыбается, протягивая рыжему руку. — Друг этого милого котенка, — свободную руку зеленоглазый влетает в волосы шатена. — А в недолеком будущем может и парень. — Ну-ну, попробуй уломай, — кареглазый смеётся. — Чуя, — голубоглазый жмёт чужую руку, скрипя зубами. Внутри просыпается ревность к давно убитой любви. — Его коллега. — Рад встречи, но нам пора, — Тарино обнимает актёра. — Топаем в парк. — Эй, Аллан! — Смит выскакивает из машины. — Эшли, не до тебя, — парень смеётся, а девушка обиженно дуется, залезая обратно. — Одноклассница бывшая, — поясняет Тарино шатену, когда тот на него удивленно посмотрел. — Что ж… Мне пора, — Накахара презрительно смотрит на кареглазого. Он так быстро нашел ему замену. — Я знал, — одними губами шепчет актёр, смотря рыжему прямо в глаза. — Знал про эту твою бабу. Вернулся неделю назад. Спасибо за такой тёплый прием. Аллан удивленно смотрит на Осаму, чей взгляд искрится ненавистью, и Чую, что застыл в изумлении.

Аллан Тарино — 24. Бывший одногоуппник Осаму. Работает в театре Любит Дазая до глубины души и далеко не как друга. «Осаму, я тебе покушать принёс».

Эшли Смит — 24. Блондинка по всем статьям. Интересуют только шмотки и секс. За новые туфли всё отдаст. «Таких больше не будет, ну и что, что в два раза дороже?»

— Вот как, — историк хмыкнул, пожимая плечами. — Мне же проще. — Хватит этого притворства, -шатен почти шипит. — Надоело. — Пусть так. До завтра, коллега, — Накахара забирается в машину, целует возмущенную блондинку и уезжает, кусая губы, потому что Дазай, так хорошо знающий голубоглазого, попал в самое яблочко. Не в бровь, а в глаз, как говорится.

А океан Осаму начинает высыхать под зноем желчи и обиды.

***

Осаму и Тарино дружно направляются домой к зеленоглазому. Они весело о чем-то болтают, совсем не боясь дождя. — И всё-таки, — Аллан выдерживает паузу. — Как ты выжил? — Ну… — шатен неловко смеётся. — Не было бы этих семи месяцев, но я спас Чарти, — парень вздохнул, подняв глаза к небу. — Ты же знаешь, что она была беременна. — Да, — Тарино смеется. — Знаешь, как она назвала сына?. — Нет, а как? — кареглазый заметно оживился. — Осаму — в честь человека, благодаря которому этот ребёнок смог появиться на свет. — Я рад, — шатен умиротворенно улыбается. — И всё же. — Знаешь, — Осаму смеётся. — У меня было сотрясение третьей степени, перелом ноги, ключицы, шестого, седьмого и восьмого позвонка грудного отдела, и растяжение правой руки, пожалуй, самое безобидное. — Вопросов стало больше. — Ну, конечно, — парень протягивается. — Джефф. — Джефф? — Да, Джефф, — шатен снова смеётся. — Хирург, врач общей практики, травматолог. Мне повезло, что он нашёл меня на том берегу. Я уже думал, что сдохну. Шевелиться было практически невозможно. Нога хрустела, рука противно ныла, спины я вообще не чувствовал. Голова не работала. Была только одна мысль «Надо выжить…», — он замолчал. — Давай, договаривай. — «Выжить ради него…» — Его можно понять, котик, — зеленоглазый гладит Дазая по голове. — Можно, — кареглазый грустнеет. — А, хотя, нет, нельзя! Ведь вот он я, живой! И вот что-то не видно, чтобы он от счастья прыгал. — Я прыгаю и радуюсь, — Тарино обнимает актёра. — Спасибо. — Осаму… — парень прижимает шатена к себе сильно-сильно. — Ты всегда нравился мне. Знаю, не очень подходящий момент, но другого не будет. Больше мне не хватит смелости, но все же… Какой будет твой ответ? — Знаю, — Дазай глотает слёзы, потому что эти слова он хочет слышать от другого человека. — Я… Хорошо. — Спасибо, Осаму. Я так счастлив! — Аллан прижимается к мокрому и подрагивающему телу и целует кареглазого в губы, с языком. Целует так, как можно только Чуе. — Ненавижу! — Осаму хлопает дверью, влетая в кабинет истории. — Потише, бычок, дверь с петель слетит, — Накахара ухмыльнулся. — Какого хуя ты, блять, сделал? — Не понимаю, о чём ты, — рыжий победно смеётся. — Сейчас поймёшь, — шатен хватает учителя за воротник рубашки притягивая к себе. — Что, блять, все это значит, Накахара? Ты мне не мать, чтобы оберегать от нежелательных, мать твою, половых контактов. — Он тебе не пара. Мутный какой-то этот Рэй. — А вот это уже не тебе решать. Ты мне никто, и у тебя нет прав на меня. — А вот и есть, — Накахара ухмыляется, а в его глазах появляется странный блеск. — И какие же? — шатен медленно, но верно доходит до точки кипения. Накахара улыбается, вплетая пальцы в чужие кудри и притягивая кареглазого к себе, целуя. Он очень давно хотел это сделать. Дазай даже не успевает среагировать. Он широко распахнутыми глазами смотрит на рыжего, не понимая, что ему делать. С одной стороны рыжий историк совсем охамел и надо бы вломить ему, а с другой… Эта голубоглазая соблазнительная сволочь очень хорошо целуется, да и сам шатен его вроде как… Любит? — Я люблю тебя, Осаму, — Накахара отрывается от покрасневшего актёра. — Вопросы, сладенький? — он ухмыляется, облизывая чужие губы. — Ах ты ж! — теперь кареглазый зол. Он впивается в чужие губы жадным поцелуем, быстро сплетая языки и притягивая ближе к себе. — Какой смелый малыш, — Чуя смеётся, отвечая на поцелуй и углубляя его. Первым не выдерживает шатен и отрывается от Накахары секунд через сорок. И выглядит он просто сногсшибательно: его растрёпанные чужой рукой волосы, прикрытые глазки, высунутый кончик языка и припухшие розовые губы, часто вздымающаяся грудь. Этот парень прекрасен. Осаму закрывает алое лицо руками, прячась за учительским столом. — Я… Я тоже, — бубнит он. — Тоже люблю тебя. — Видишь, ты мой парень, — рыжий встаёт из-за стола, подходя к шатену и обнимая. — И у меня есть на тебя права. — Идиот, — парень тушуется. — Я думал, это невзаимно. — Я тоже. — Теперь мы, значит… Вместе? — Да, котенок, — мужчина целует любимого в макушку.

Так они стали парой.

***

— Чу, смотри, какая отличная кофточка! — блондинка носится по магазину. А у рыжего из головы все никак не уходит Осаму и тот парень, что так странно на него смотрел. «Это все ревность», — убеждает он сам себя. — «Но я же больше не люблю его». В голове снова всплывают ночные кошмары, разговоры с пустым гробом, в котором якобы лежит тело Дазая. Чуя уже не может разобрать, где сон, а где реальность. — Осаму, — Чуя садится на могилу, укладывая рядом букет любимых дазаевских роз. — Это снова я, — он нервно усмехнулся. — Прости за Эшли. Прости. Я знаю, что поступаю подло и безчестно, но я не могу. Этот контраст между тобой и ней… Это, знаешь, так помогает. Как будто тебя и не было вовсе. Прости, но я должен как-то справится с этим. Подобные перепады помогают. А в ответ тишина. Рыжий закидывает голову на надгробие, тяжело взглатывая и доставая измятую пачку сигарет, только собирается закурить, но вовремя одергивает себя. — Ах да, прости. Ты же ненавидишь, когда я это делаю, — он раскапывает руками маленькую ямку и кидает туда пачку, после снова закапывая. — Хороню свою привычку, котёнок. По щеке катится маленькая дорожка слёз, которая сразу же высыхает. — Знаешь, если однажды ты снова появишься в моей жизни, настоящий ты. Я сделаю вид, что ничего между нами не было. Обещаю не срываться, не расцеловывать тебя, не прижимать к себе и больше никогда не отпускать… Не говорить романтичных глупостей, что ты так любишь. Буду максимально холодным и чёрствым. Ты, наверное, будешь терятся в догадках, но я скажу тебе сейчас. Я боюсь. Я просто боюсь. Я трус, Осаму, — голубоглазый смеётся сквозь слёзы. — Я боюсь, что коснувшись тебя, ты рассыпешься в пыль. Боюсь, что это будет очередной сон. Мне будет тяжело принят тот факт, что твоё тепло настоящее. Это что-то… Сродни психологической травме. Мне тяжело далось принятие твоей смерти. А если вдруг ты будешь жив… Будет ошибка системы, — мужчина смеётся, утирая придательски льющиеся слёзы. — Мне страшно. Страшно как-нибудь проснуться ночью и понять, что ты лежишь рядом, мило посапывая и прижимаясь ко мне. Знаю, что странно звучит. Просто для меня ты мёртв. Ты — призрак прошлого, который тянет меня в депрессию и меланхолию. Прости за это. Но я не смогу. Слишком тяжело. Я потерял тебя. И больше не хочу находить, — Накахара подходит к завершению диалога с самим собой, наконец сформулировав точную причину. — Потому что каждый раз буду бояться потерять тебя вновь. Мной будет управлять страх, а не любовь. Потом излишняя опека… Ты сам устанешь от меня. Прости, — он поднимается, целуя фотографию на памятнике. — Спи спокойно, мой маленький котенок. Чтобы я не говорил, чтобы не делал, всегда помни одно — мое сердце навеки твоё. Прощай, Осаму. Если снова сюда приду, знай — мне не хватило сил и я снова сдался, желая увидеть твою чудесную улыбку. Прости… Он уходит, оставив у могилы Дазая надежду, любовь, веру и две самые пагубные привычки в его жизни — курить и целовал сладкие губы Осаму, что на вкус и цвет были как спелая вишня. — Видимо, одна из этих пагубных привычек уже стучится в дверь, желая снова стать постоянной, — голубоглазый вздыхает, подходя к Смит. — Да, Эшли, чудесно, — он снова давит улыбку.

Навести меня мой ангел, Загляни в мои леса. Там, в потухшем тёмном небе, Будет лишь одна звезда. Навести меня мой ангел И открой для мира вновь Ту улыбку, что когда-то Заменила и любовь, и боль. Навести меня мой ангел, Без письма, без стука, без звонка. Появись ты так же, как когда-то, Появилась у меня она. Без письма, без стука, без звонка, Любовь во мне вдруг снова расцвела.