Бойфренд для секса

Они сидели на ступеньках школьной лестницы. Было тихо — занятия всё ещё шли своим чередом, паразитируя на и без того переполненных головах учеников. Прерывистое дыхание Пака время от времени нарушало это молчаливое спокойствие, а сам он достаточно громко принюхивался к шее Мина, впитывая, как губка, успокаивающий запах старшего. Он не мог остановиться. Но хотел, а потому пытался думать обо всём и ни о чём одновременно, сосредоточившись на Юнги, который сидел рядом, но ничего не помогало. Боль в груди обжигала его сердце, и он снова вытер глаза, вспоминая Чонгука в своих руках. Его поцелуи, его объятия, которые, впрочем, тут же сменялись перед его внутренним взором на сотню девушек, улыбающихся ему. Чёрт. Новый поток слёз угрожал вылиться прямо на сидящего рядом Мина. Он приложил все усилия, чтобы успокоить свои чувства, но это было слишком трудно для бушующего подросткового организма. Он впервые так чертовски сильно влюбился, и это обернулось далеко не тем, что он представлял. — Окей, ты закончил? — вздохнул Юнги. Чимин повернул голову, сглатывая ком в горле. Старший разгрыз леденец, находившийся всё это время у него во рту, и отвёл взгляд. — Мне больно… — пробормотал наконец Пак: его голос дрожал из-за непрекращающихся слёз. — О нет, только не начинай снова, — предупредил Юнги, закатывая глаза. — Он… Он и я… Мы наконец-то… — Да-да, ты уже говорил это. Закругляйся. — Он целовал меня и трогал, но… Ничего… Он ничего и никогда не говорил! — Чимин запнулся: слёзы окончательно затуманили его взгляд. — Господи, ты пьян? Может, мне тебе ещё косички заплести и песенку спеть? — Это… Больно… Я люблю его так сильно, но он… — игнорируя Юнги, продолжал, как в бреду, бормотать Пак. — Чимин, угадай что? Мне всё равно! И когда он увидел слёзы, застывшие в глазах младшего, то не выдержал, поспешив поднести к его лицу очередной носовой платок, стремясь скорее задушить, нежели вытереть щёки. Чимин ахнул и испустил крик боли, откидывая голову назад и невесомо касаясь повреждённого носа. — О да, посмотри на себя и на свои сопли повсюду, — пожаловался Юнги, потирая руки о штаны, чтобы вытереться. — Больно, блин! — По крайней мере, у тебя будет хоть одна веская причина рыдать, — заключил Юнги. Пак недоверчиво посмотрел на Мина: у него была боль от несчастной любви! Это ли не веская причина, чтобы плакать? Почему он был таким бесчувственным сейчас? Чимин мучительно вытер нос, а затем провёл рукой по щекам, чтобы вытереть слёзы. Его сердце болело, ныло и разбивалось на сотни осколков, которыми Юнги не преминул затыкать его до истерики. Чисто технически, у него всё ещё был Чонгук, но он не чувствовал, что у него есть хоть кто-то. Это было хуже, чем когда он просто наблюдал за ним со стороны. Вновь наступила тишина, и Чимин снова согнул ноги в коленях, прижимая их к груди и кладя подбородок на руки. Он потихоньку успокоился и вытер последние слёзы, внезапно чувствуя лёгкое давление на череп. Тонкие и длинные пальцы Мина спутались с его волосами в неуклюжей ласке, в то время как взгляд Чимина робко направился к лицу старшего, смотрящего куда-то в сторону. Пак смотрел на него, дрожа и чувствуя себя неожиданно лучше от этого безобидного жеста, как будто рука Юнги накрыла не его макушку, а его сердце. Это было сумасшествие: как его рука могла мгновенно расслабить изнывающее от душевных мук тело, вызывая это приятное чувство безопасности? Чимин медленно приблизился к нему и положил свою голову ему на плечо, пока рука Юнги продолжала ласкать его волосы. Замечания не последовало. Мин был не против. Он решительно не понимал логику Юнги. Иногда тот был самым нежным и понимающим парнем на планете, а иногда бил не в бровь, а в глаз, доводя его до слёз своим равнодушием. Словно Солнце и Луна, день и ночь, он был биполярен в своих решениях и заботе, метаясь от одной крайности к другой. Мин спас его от учителя, но особо не заботился о нём и его самочувствии. Он был жестоким и резким с ним, но уже через секунду гладил его волосы, позволяя лежать на своём плече. Пак не мог его разгадать, и это раздражало. — Почему ты так ненавидишь отношения? — наконец спросил Чимин, вздохнув. Юнги замер, и его рука замерла вместе с ним в волосах младшего. — Кто сказал, что я ненавижу их? — Даже если это не ненависть, тебе, кажется, они всё равно не нравятся. Ты не хочешь постоянства, штабелями укладываешь девушек, ты сделал меня своим бойфрендом для секса, в конце-то концов! Но ты никогда не заводил серьёзных отношений… Почему? Юнги ничего не говорил, молча сверля взглядом стену. Пак повернул к нему голову, желая узнать, почему он не отвечал. — Глядя на то, во что ты превратился, я не хочу влюбляться вообще, — тихо сказал он. Звучало, как отговорка, но Чимин сказал себе, что парень, вероятно, не хочет говорить об этом, а потому стоило оставить его в покое. — Прости, — извинился он. Юнги ничего не ответил, ожидая продолжения. — Это то, что ты, должно быть, почувствовал, когда я скрыл наши отношения и позволил моим друзьям критиковать тебя. Я даже не пытался защитить тебя! Это больно. Извини, — продолжил он, прежде чем скрыть своё пылающее от стыда лицо между колен. Старший молча посмотрел на него. Он ничего не сказал, и это напрягало. Пак очень сожалел и хотел, чтобы Мин принял его извинения, но преобладающее в Юнги спокойствие заставило его понять, что тому нечего добавить или прокомментировать. Ему, наверное, было всё равно. И всё же Юнги удивлённо посмотрел на него, не веря своим ушам. Никто никогда не извинялся перед ним, особенно после принудительных (не совсем, но изначально-то да!) зажиманий и использования в качестве… хм, тапочек. Он не понимал. Его глаза бессознательно блуждали по дрожащему телу, всё чаще возвращаясь к тонкой шее, прежде чем закончить своё путешествие на губах, чуть раскрытых и отвратительно привлекательных. Он сглотнул и почесал затылок, однако быстро взял себя в руки и встал, спрашивая: — Тебе не скучно всё время играть в жертвы? Чимин издал жалобный скулёж и поднял лицо к старшему, безуспешно пытаясь найти в нём хоть тень эмоций или волнения. — Почему ты всё время отталкивал меня? Почему ты говоришь всё это сейчас? Я же просто извинился! Он выпрямился, устав от биполярного поведения старшего. — Мы изначально договорились о наших тайных отношениях, разве нет? Тогда почему ты извиняешься сейчас? Потому что все думают, что я ещё больший мудак, чем есть на самом деле, и напал на тебя? Мне всё равно, что другие думают обо мне, так и знай. Я чту то, что решил. — Да, но… — Чимин попытался прервать его. — Я не закончил, — отрезал Юнги, прежде чем повернуться к нему и продолжить: — Я не просил у тебя ничего взамен, и я здесь не для того, чтобы читать лекции и менять тебя. Я предполагаю свой образ жизни, как предполагаю и твой. Я решил жить так, потому что если мне придётся каждый раз извиняться за то, что я делаю что-то, что не нравится другим, то я далеко не продвинусь в этой жизни. Ты же решил спрятаться, так что спрячься и заткнись. Боль, которую ты чувствуешь, вызвана твоим выбором, а не выбором других. Если тебя так уж прёт извиниться, извини себя за то, что причинил себе боль. Чимин смотрел на него, и с каждым словом его сердце сжималось всё больше и больше. Его горло сдавили спазмы — он попросту не ожидал таких слов от старшего. Пак прикусил губу, стараясь не разрыдаться вновь. — Это сложнее, чем ты думаешь, — пробормотал Чимин, опустив голову. Он услышал, как Мин скептично рассмеялся. — Только ты находишь это сложным, Чимин, — бросил он, собираясь уйти и оставить Пака наедине со звенящей тишиной в коридорах. Однако Чимин был слишком задет и заинтересован одновременно, а потому не мог не схватить Юнги за руку, пресекая любые попытки к бегству. Он всё же проглотил горький привкус обиды во рту, чтобы спросить: — Подожди, неужели ты собираешься снова исчезнуть? Может, это не моё дело, но… Где ты был всё это время? Юнги не мог не улыбнуться: — Ах, Пак Чимин беспокоится обо мне? — Конечно, — он сказал это, как самую очевидную вещь в мире. Юнги снова приподнял брови, убирая с лица всякие намёки на улыбку. Он посмотрел на него и взял за руку в ответ, но лишь за тем, чтобы скинуть чужую конечность со своей. — Ты не должен этого делать. Этого не было в договоре и мне это не нужно. Он закинул сумку на спину и сунул в рот очередной леденец, готовясь уйти. Шаги извне становились всё громче и громче. Урок окончен, и ученики воодушевлённо что-то кричали по этому поводу. Чимин, однако, ничего не слышал. Всё, что он видел перед собой, так это тело Юнги, его спина, маячащая впереди. Что бы ни говорил Мин, и как бы сильно ни пытался задушить его носовым платком, он всё-таки остался с ним, чтобы слушать его нытьё, а до этого добровольно отправился спать в палатку ради него, взяв всю вину на себя. Хоть он и сказал, что ему всё равно, но Чимин не мог игнорировать эти факты. Он был в долгу перед ним. Итак, Чимин вновь удержал его, на этот раз более твердо. Он решительно посмотрел ему в лицо, сжав свободную руку в кулак и нахмурив брови. Пак глубоко вздохнул, прежде чем встать, слегка выпятив грудь: — А знаешь что? Я всё равно буду делать это, даже если тебе это не нужно. — Почему? Ты только усложняешь себе жизнь, — вздохнул старший. Затем он посмотрел прямо в глаза Чимина, пытаясь понять, какие тараканы завелись в его голове. — Потому что это мой выбор, и я не буду извиняться за него, так что приготовься. Пак упорно продолжал смотреть ему в глаза, пока его сердце колотилось от бешеного стресса. Он хотел наверстать упущенное. Он действительно хотел узнать Юнги, но не того, которого знал всегда и которого тот охотно демонстрировал окружающим, а того Юнги, о котором не знал никто. Ту таинственную сущность парня, которую он хотел обнажить. Этим же Мином он втайне восхищался, ведь тот был тем, кем сам Чимин никогда не смел быть: самим собой. Он взглянул на него ещё раз, прежде чем Юнги улыбнулся и щёлкнул его по лбу. Пак закрыл глаза и застонал от боли, недовольно потирая лоб. — Делай, что хочешь, Пак Чимин, — пробормотал он, прежде чем уйти, донельзя удивлённый неожиданно прорезавшимися зубами младшего. Чимин приоткрыл сначала один глаз, а затем другой. Он медленно убрал руку с лица, замечая, как Юнги растворяется в толпе. Но он не двигался. Его уши снова отказались улавливать посторонние шумы. Он не слышал, как школьники носились по коридору, не слышал и повторный звон, сигнализирующий о начале занятий. Его голова была наполнена оглушительным стуком барабана, который имитировало его сердце, бьющееся всё быстрее. Его щёки покраснели, а руки стали влажными. Он не понял своих чувств, как и не понял того, почему эта улыбка так деморализовала его.

***

— Боже мой! Джихи стояла перед ним, положив руку на рот и широко раскрыв глаза. — Родители убьют тебя, — пробормотала она, испытывая смешанные эмоции между удивлением и удивлением. Её взгляд остановился на лице брата, и она медленно подняла руку, чтобы коснуться его волос, прежде чем тот оттолкнул её руку. — Я знаю. Но я всегда хотел сделать это, — невольно начал оправдываться он. — Да, но всё же… Светлые волосы? Пак гордо улыбнулся, увидев удивлённо-восхищённый взгляд своей сестры, и взглянул в зеркало на входе, прежде чем провести рукой по волосам. Да, он покрасил волосы и стал блондином. Он всегда мечтал сделать это с тех пор, как увидел своего кумира, Тэяна, у которого был точно такой же цвет в одном из клипов. Наконец, у него хватило смелости перекраситься, и хоть парикмахер сказал ему, что этот цвет слишком светлый, Чимин считал, что тот просто хотел содрать с него ещё больше денег за повторное перекрашивание позже. В любом случае, одно он мог сказать наверняка: ему нравился его новый цвет и он не сожалел об этом. — Да… Всё в порядке. Но мне не терпится увидеть, как тебя лишают телефона, компьютера и социальной жизни! — воскликнула Джихи. Чимин закатил глаза, раздражённый поведением своей сестры. — Даже так, я не буду наказан! Я уверен, мама поймёт и не будет так себя вести. А после она убедит папу, что всё не так плохо, — с гордостью выдал Пак заранее разработанный план. Джихи коварно улыбнулась и скрестила руки на груди: — Это правда, но… Есть одна маленькая деталь, которая ускользнула от тебя, оппа. Она ушла на кухню, перед этим указав на пол, где стояла подставка для обуви. Чимин проследил за её взглядом и его сердце пропустило удар, когда он увидел доселе отсутствующие мужские туфли, которые могли принадлежать только одному человеку. — Да, — стоя в дверном проёме, подтвердила догадки Пака Джихи. — Папа вернулся из командировки сегодня.   … За столом царила тишина. Были слышны только звуки палочек, опустошающих тарелки. Голова Чимина была опущена, а сам он бездумно гонял рис по миске, не осмеливаясь смотреть ни на отца, ни на мать, которая в немом шоке пялилась на его голову. Джихи пыталась начать разговор время от времени, но её инициатива быстро затухала, упираясь в стену из напряжения между родителями и братом. Они были слишком злы, чтобы говорить. Чимин подпрыгнул от звука палочек своего отца, приземляющихся на стол. Он быстро посмотрел в его сторону, прежде чем вновь погрузиться в свою миску. Его отец был мужчиной лет пятидесяти: не очень высокий, но довольно внушительный, а его тело всё ещё было мускулистым, как в молодости. Его лицо было почти таким же, как у сына: прямые брови, карие глаза, обычно улыбающиеся, но сейчас метающие молнии, прямой нос и полные губы, подчёркнутые тонкой трёхдневной щетиной, закрывающей его довольно выраженную челюсть. Он молчал с начала вечера. Когда Чимин наконец вернулся домой, его чуть не оглушила мать, непрерывно кричащая и спрашивающая, что у него в голове. Поначалу Чимин робко улыбался отцу, поняв, что мама не на его стороне, но эта жалкая попытка разрядить обстановку быстро сошла на «нет», стоило только увидеть глаза отца. Последний встретил его молча, не говоря ни слова, но его взгляд сказал больше тысячи. Его глаза потемнели, и впервые за долгое время Чимин увидел в них разочарование. Он столько лет старался получать хорошие оценки, записался на секцию по футболу, который ненавидел, и всё для того, чтобы заставить отца гордиться им, когда он приедет. Стоило один только раз сделать не то, что хотят другие, а то, что хочет он сам — и вот, его уже ненавидит вся семья. — Завтра ты немедленно перекрасишься обратно! — наконец воскликнул его отец жёстким и авторитарным тоном. Пак нерешительно посмотрел на него: — Я… Я не могу… Нужно подождать какое-то время, прежде чем повторно красить волосы… Пак-старший приподнял бровь: — О, да? Очень хорошо! Он неожиданно встал из-за стола, удивив всех остальных членов семьи. Его жена недоуменно посмотрела на него. — Что ты делаешь, дорогой? — Я собираюсь отстричь этот позор. Глаза Чимина расширились, и он в панике поднялся со стула. — Папа! — Что? У вас всех есть какие-либо возражения? — Не нужно заходить так далеко. Он перекрасит их снова позже, — женщина отчаянно пыталась успокоить его. — О, да? Сделает ли он это прежде, чем удумает очередную чушь? Потому что я вернулся из командировки, а мой сын за два месяца успел покрасить волосы и проколоть себе ухо! Что он будет делать дальше? Татуировки на всё тело? Пак опустил голову и быстро снял серёжку, подаренную Юнги, совсем забыв про эту деталь. — Он ещё молод! Все мы делали глупости в его возрасте. Он просто хотел следовать моде своих товарищей, так ведь? — оправдывалась мать, ожидая от Чимина подтверждения своих слов и извинений. Но Пак не хотел этого делать. Это не было какой-то глупостью или подростковой дуростью, которую нужно пережить. Прямо сейчас было безумно легко представить лицо Юнги, светящееся гордостью и одобрением. Он так хотел всего вышеперечисленного от окружающих, и какое-то время получал то, что желал… Но разница в том, что они гордились тем, что насильно слепили из него сами, а Мин гордился бы, узнав, что Чимин пусть даже в такой мелочи, но был собой. Да… Это был его выбор и он не собирался за него извиняться. — Чим… — вздохнула его мать. Парень почувствовал, как у него сдавило горло, когда он услышал разочарование в голосе своей матери. Он поклонился им и поспешил в свою комнату, чтобы не сломаться окончательно. — Я не знаю, какой кризис подросткового возраста он переживает, но с моим присутствием дома всё быстро вернётся на круги своя! — закричал отец с расчётом на то, чтобы он услышал. Его жена начала убирать со стола, а тот в свою очередь посмотрел на дочь, молчавшую всё это время. — Ты расскажешь нам что-нибудь интересное о старшей школе? — Да, — прошептала Джихи. — Вот это моя дочь, — мужчина улыбнулся, нежно поглаживая волосы девушки. Чимин стиснул зубы, услышав своего отца, и зарылся лицом в кровать, сжимая мистера Панду в руках изо всех сил. Он сдерживал слёзы, не позволяя себе плакать — на сегодня достаточно сырости. Он так устал от этого, но всё, на что его хватало — это сесть и наклониться к столу, хватая сумку, которая одиноко висела на специальном крючке. Затем он взял чёрный свитер и плюхнулся обратно в кровать, прикрывая лицо тканью и глубоко вдыхая запах Юнги. Его сердце успокоилось, и в конце концов парень заснул, прижимая свитер к груди.  

***

  — Мистер Пак Чимин, класс 3-2, вызван в кабинет директора, — объявили по громкой связи. Чимин закатил глаза. Это дерьмо, казалось, не закончится никогда. Неужели всё это из-за какой-то причёски? Просто цвета волос, не устраивающего окружающих? Почему все смотрели на него с осуждением, считая, что могут себе это позволить? Едва он зашёл в школу, как отовсюду послышались перешёптывания школьников, придумавших с десяток историй про причину смены цвета. Отчасти, Пак был им всем благодарен за то, что они обнажили свои истинные сущности, показывая, сколько фальшивок окружало его всё это время. Они были ничем не лучше его отца: Чимин всегда был одним и тем же, что брюнетом, что блондином, однако стоило сделать один шаг в сторону, и все тут же не преминули смешать его с грязью. Учитель посмотрел на Чимина и заставил его собрать вещи, чтобы выполнить приказ. В классе возобновилась болтовня, сопровождающая Пака до выхода из кабинета, где его ждал Чонгук. Как староста и просто пай-мальчик, который уж точно бы не стал красить волосы и не оправдывать чужие ожидания, Чонгук должен был сопровождать учеников к директору. Он тоже смотрел на его волосы с тем же выражением лица, что и остальные: как будто это было что-то из ряда вон выходящее, непостижимое и неприличное, а сам Пак прилетел с другой планеты и начал осквернять всё вокруг своим присутствием. Чимин вздохнул направился к кабинету директора, и Чонгук торопливо последовал за ним. Они всё ещё не разговаривали, а потому на какое-то время в воздухе повисла неловкость. — Почему ты сделал это, хён? — наконец спросил младший, останавливаясь, чтобы услышать ответ. Чимин вздохнул. Всегда один и тот же вопрос. — Для покраски волос нужна серьёзная причина? Ты шутишь? — спросил он, поворачиваясь к нему. Чон посмотрел ему в глаза, позволяя взгляду периодически падать на волосы старшего. — Это — особенный случай, они почти белые! — наконец сказал он. — И ты должен был подождать какое-то время, чтобы сделать это… — Я устал ждать, понимаешь? Слушай, я постоянно чего-то жду, как ждал первого шага от тебя, а потом элементарного принятия! На что я вообще имею право, если в этой школе ничего нельзя без того, чтобы ждать это до дремучей старости? — Хён… — Чонгук хотел взять его за руку, но сдержался. — Я же извинился перед тобой в последний раз… Прости, но я не думал, что это причинит тебе столько боли. Я просто хотел, чтобы мы не вызвали подозрений. — Конечно, ведь мы не можем не вызывать подозрений без флирта со школьными шлюхами! — Но ты же сам знаешь, что это неправильно! Это… это… Чимин с яростью посмотрел ему в глаза: — Что «это», Чонгук? Чон непроизвольно задержал дыхание, сглатывая слюну. — Я повторяю, мистер Пак Чимин, класс 3-2, вызван в кабинет директора. — Мы должны идти, — пробормотал Чонгук, встав на первую ступеньку. Чимин прикусил щёку и последовал за своим вроде как бойфрендом, разочарованный и обиженный донельзя. Чон ни капельки не изменился со времени их ссоры.   Новоиспечённый блондин снова закивал головой директору, читавшему морали добрых десять минут, обвиняющему его во всех грехах и в руководстве движением, которое может извратить других учеников. В этот момент Пак и понял, что его мир был полон людей, застрявших в заднице собственных стереотипов, не способных ни на секунду подумать головой. Как покраску волос в принципе можно было раздуть до революции и сектанства, хотел бы он знать? Он снова закивал головой, как болванчик, не чувствуя никаких угрызений совести. Затем директор приказал ему покрыть волосы, пока они не вернутся к своему естественному цвету. Чимин закатил глаза, но лицемерно улыбнулся, сказав отвратительно слащавым голосом: — Да, конечно. — Есть ли у вас сегодня что-нибудь, чтобы покрыть… это? — спросил мужчина. Пак покачал головой: он не собирался прятаться по углам в первый же день после покраски. — У меня есть! Я как раз оставил кепку в классе, — ответил Чонгук, видя качание головой старшего. Директор улыбнулся. — Ах, Чонгук! Почему меня это не удивляет? Всегда ко всему готов, — похвалил его тот. Чонгук гордо улыбнулся и поклонился директору, который жестом указал им на дверь со звонком на обеденный перерыв. Выйдя из кабинета, Гук быстро растерял всю свою улыбчивость, увидев мрачное выражение лица своего хёна. — Я просто хотел помочь, — невесть зачем начал оправдываться Чон. — Вот и всё, — сухо выдохнул Чимин. Чонгук вздохнул и собирался пойти обратно в класс, когда Чимин удержал его за рукав. — Я хочу сходить за кепкой один. Иди на обед, я подойду к столовой чуть позже. И с этими словами Чимин пошёл в сторону класса. Чонгук посмотрел на него, тронутый холодом его слов, и виновато опустил голову. Он вздохнул и потёр лицо: по идее, это неприятное чувство должно пройти. Чимин был зол, и Гук понимал, что должен дать ему время остыть. В столовой парень взял поднос с едой, быстро заприметив группу друзей за одним из столов. Он подсел к Хосоку, когда тот что-то говорил остальным. — Как всё прошло для Чимина? Он исключён? Надо иметь смелость покраситься в белый в нашей школе, — воскликнул он. — Нет… К счастью. Он получил предупреждение. Тэхён посмотрел на Чона и попытался разглядеть что-то за лживой улыбкой Чонгука, явно пытающегося что-то скрыть. Брюнет взял картошку фри и принялся нервно жевать. — Где же Чимин сейчас? — спросил Хосок. — Ах, это… Директор сказал ему прикрыть волосы, и прямо сейчас он должен забрать мою кепку из класса, после чего присоединится к нам, — объяснил Чонгук. Хосок кивнул, а Тэхён с явным недоумением посмотрел на вход в столовую. — Ты точно уверен насчёт кепки? — спросил Ким. Все синхронно повернулись ко входу, глядя на Чимина, который и не думал прятать волосы. Чонгук, увидевший это, запаниковал, представляя, что сделает со старшим директор, если узнает. Многие люди начали перешёптываться, пока тот непринуждённо набирал поднос с едой, как будто ничего не случилось. Чонгук словил на себе его взгляд, который, как бы ни пытался, не мог расшифровать. Почему Чимин вдруг начал так себя вести? Никто из его друзей не знал ответа на этот вопрос. Ещё большим удивлением для них всех стало то, что Пак, игнорируя взгляды и перешёптывания, направился в конец зала, абсолютно противоположный местонахождению их столика. Хосок уже собирался окликнуть его, думая, что тот попросту проглядел их в переполненной столовой, но быстро сдержался, когда Чимин поставил свой поднос на стол возле окна, и сел, очаровательно улыбаясь, рядом с Мин Юнги. В столовой повисла напряжённая тишина.