Женечка

      Первым, что явственно заявило о себе, был запах. Тяжёлый, затхлый, соединивший грязь немытых тел, зловоние «отхожего места», душок переваренной похлёбки; тянувшийся от немытых полов и плесневелых стен — запах был всем. Зайковского замутило.       Помещение было слабо освещено, в раннее ноябрьское утро за окнами стояла тьма. Увы, даже в потёмках угадывалось бедное убранство клетушек, комнатами их язык назвать не повернулся бы. Зайковский, преодолев минутный ступор, прошёлся вдоль них. За ним посеменил брезгливо оттопыривший губы Коля с записной книжечкой в руках. Едва проснувшиеся и теперь собирающиеся на фабрику рабочие теснили друг друга в своих каморках, в каждой было, по меньше мере, человек восемь. Постелью им служили двуярусные нары, застеленные жёсткой рогожей, нехитрый скарб жильцов лежал на почерневших гнилых бочках из-под селёдки и грубо сколоченных ящиках, они же заменяли столы и стулья. Задрав голову, Зайковский увидел полати со сбитыми краями, на которых под изъеденным плесенью потолком ютилась спящая детвора, закутанная в тряпьё, жались друг к дружке, как слепые котята.       Внизу же истошно вопили младенцы с восковыми лицами, дымили самокрутками полусонные мужички, кое-как приводили себя в порядок женщины — одна из них, рябая, обтирала мокрой тряпкой свою обвисшую грудь с коричневатыми сосцами, на Зайковского даже не взглянула, не залилась багрянцем, не завопила истерично — профиль её был совершенно серым. Зато с любопытством поглядывала на зашедшего «барина» смешливая блондиночка, расчёсывающая поломанным гребнем тяжёлую гриву волос, перекинутых на плечо. То и дело скалила она в непонятном веселье подгнившие зубы.       — Но-но, чего ржёшь кобылой, Семёнова?! — прикрикнул на неё смотритель по фамилии Трофимов, человек приземистый, с кумачовым лицом и глубоко посаженными бурыми глазами. И уже Зайковскому, настороженно: — Вы, барин, аккуратнее тут, всякую заразу подхватить — раз плюнуть!       Сам Трофимов мелко и мерзко дрожал, понимал ведь, что не сыскать оправдания увиденному воочию господином фабрикантом. У Зайковского дёрнулось лицо. Боже! Общежитие его чинной, сладко пахнущей фабрики напоминало хитровские бараки, жуткие фотокарточки которых показывал кто-то молодой и нервный на собрании их Прогрессивной партии. Даже слово «балаган», которым называл этот дантовский круг ада Трофимов, претило — да что там, в хлеву скот живёт просторнее, чем эти люди! С самого открытия не захаживал ведь… Помнил, как торжественно перерезал зелёную ленту, потому что красной не нашлось, как здесь пахло новым, чуть розоватым деревом и свежей краской, была нормальная мебель, были двери у каждой комнаты…       Зайковский нарочно нагрянул без предупреждения, ранним утром, желая застать врасплох, но увидеть этакое не ожидал никак. Его это ошибка и только его — пустил всё на самотёк, заглатывая лживую наживку управляющего, мол, живут рабочие его вольготно, не голодают. На деле же… Особо страшно Зайковскому было смотреть на клетушки с инвалидами и лежачими больными — обузами и голодными ртами для трудящихся родственников, от их тел и из-под них шёл страшный смрад, толкнувший в горле Зайковского яблоком засевшую тошноту.       «Как? Как вы довели помещение до такого состояния?» — с плохо скрываемой злостью вопрошал он у смотрителя. Тот в ответ мекал что-то невразумительное, убеждая, что рабочие — свиньи страшные, порядка не ценят. «В каморки по десять человек они тоже сами себя загнали?» Тогда Трофимов начал лепетать путанные, склизкие извинения. Ещё Зайковский помнил, что, по его распоряжению, каждый проживающий имел билет определённого цвета — у рядовых рабочих они были зелёными, у стариков — красные, у покалеченных — оранжевые, у женщин-нянек — коричневые, а детям доставались голубые. Это позволяло легко отследить отлынивающих от работы. Трофимов заверил, что билетная система исправна, и лодырей он выявляет в два счёта. Утешало сие слабо.       — Мамочки! — это по ботинкам Коли пробежала жирная крыса, заставившая того подпрыгнуть в высоту подобно атлету на Олимпийских играх.       — Коля, записывай, — ожесточённо развернулся к нему Зайковский. — Все жилые этажи надобно вычистить до блеска, перетравить всю живность, соорудить для рабочих полноценные комнаты, какими они были семь лет назад. Расширить их, чтобы не было этого безобразия, на глаз прикинул — метров пять в одной каморке площадь, вам бы, Трофимов, самому пожить в подобной конуре вдесятером! Поставить нормальные столы, стулья, кровати, в конце концов! Многодетных переселить на вольные квартиры, это же касается семей с инвалидами. Глядите у меня, Трофимов, полетят ваши со сменщиком головы, это я вам с уверенностью могу сказать — до чего людей довели!       — Родион Дмитриевич, да я же… — с жаром начал было Трофимов, но Зайковский жестом заставил его замолчать.       Хотелось сейчас разыскать Зину, справиться о её здоровье, расспросить, чтобы всю правду рассказала о выгребной яме, в которую превратилось некогда чистенькое общежитие.       Спросил он у расторопной бабы, что готовила на примусе кашу для своей маленькой дочки, забавляющейся с куколкой из двух связанных щепок:       — Прошу прощения, любезнейшая, не подскажешь ли ты мне, где найти Зину Кожухову?       — Любезнейшая! — прыснула баба. — Зинку во-о-он в том углу ищите, барин, там на перегородке рушник с красным петухом ещё висит.       Действительно, попались на глаза и замызганный рушник, и Зина, простоволосая, лицо, как и в прошлую их встречу, заострено, будто у покойницы. Она стояла к нему вполоборота и не замечала, занимало её другое: прикладывала тряпичную скрутку, от которой едва различимо пахло травами, к распухшему глазу своей товарки, беспрестанно ойкающей. Зайковский осторожно положил руку на плечо Зины, привлекая к себе внимание.       — Ой, барин, — вздрогнула она и выпрямилась. На щеках пылал всё тот же горячечный румянец, глаза блестели, что бусины. Волосы только были чистыми, чуть пушились и отливали рыжиной.       — Здравствуй, Зина, — Зайковский склонил голову. — Проведать тебя зашёл. Сходила к доктору?       — Сходила, — ответила понуро. — Сказал, мол, «мышиная лихорадка» у меня. Порошок какой-то выписал, название мудрёное, не выговорить, дорогущий — страсть! Пью его — а толку, голова чугунная, нутро пекёт. Ещё ожоги мне мазать дохтур говорил, да за баню, за баню-то кто платить будет? Вот и лечусь с Лилькой Катюхиными травками. У Лильки ячмень вскочил, вот напасть…       — Знамо, какой это ячмень — полюбовников кулак! — гаркнула Зинина соседка, плечистая, крепко сбитая бабёха. Подбоченясь, она повернулась к Зайковскому и с удушливым перегаром промолвила: — Вы меня, барин, простите, но не могу я смотреть, как сердешная мучается. Доктор-то ваш хануриком оказался: Зинку всю помял, а на ноги не поставил! Это что же, барин, вас шиколадом снова облить надобно, чтобы вы кого толковей нашли?       — Катюха! Ты у меня договоришься! — замахнулся на неё Трофимов и тут же залепетал Зайковскому: — Простите, Родион Дмитриевич, дерзят, извините за выражение, сучонки!       — Моих работниц можно понять, — ответил тот хмуро. И Зине: — Это получается, вы за баню платите?       — Платим, барин, — с жаркой решимостью выдохнула та. — И за печку, и за свет, и за хожалых с истопниками тоже копеечку бухаем.       — А у кого дитё, тот за него аж тридцать пять копеек плотит, — добавила Катюха.       Зайковский оторопел:       — И кто ж такое придумал?       — Вы, барин, — не моргнув глазом, заявил Трофимов. — Когда балаган открывали, велели конторщикам плату за удобства и лишние рты взымать.       Смутно, но припомнил Зайковский, что давным-давно, семь лет назад, начинал своё дело по отцовским канонам. Про то, как устраивать фабричные общежития, знал мало, а потому, как школяр на диктанте, списал всё с бумаг акционерного общества шёлковых фабрик «Д. И. Зайковский Сыновья». Неосмотрительно, Родион Дмитриевич, ох, как неосмотрительно! И ведь не убрать теперь это налогообложение, только снизить можно, разве что, если удастся… Нет, ещё не поздно поменять хоть что-то, облегчить существование этих людей, вынуть их из этой смрадной клоаки. Не поздно.       — Вот что, любезные мои, — собравшись с духом, громко проговорил Зайковский, выходя в центр помещения. — Товарищи рабочие! Товарищи работницы! Вы — славные труженики моей фабрики, вы кормите тысячи и тысячи жителей нашей необъятной Империи. Ваш вклад неоценим, а потому мне больно смотреть на то, как обращаются с вами, товарищи, друзья… Признаю, я виноват, что допустил сей кошмар, позволил вам жить в грязи и смраде, позволил обращаться с вами, как со скотом! А потому я хочу встать на колени перед вами, особенно перед женщинами.       Помешкавшись пару секунд, Зайковский всё-таки опустился на замызганный пол, в последний момент пожалев, конечно, брюки, но отступать было подло. Повисла тишина. Коленопреклоненный, он стоял, вперившись в выглядывающие из-за перегородок недоумевающие лица и чувствовал, как телу становится жарко, словно сам «мышиную лихорадку» подцепил. Встав, наконец, и отряхнув колени, Зайковский запально продолжил, потрясая кулаком:       — Я обещаю: вы будете жить в чистых, опрятных комнатах, не пройдёт и двух недель! Больше не будете теснится в злачных каморках! Многодетные получат тёплые квартиры в доходных домах! Плата за неработающих членов семьи отныне перестанет быть грабительской! Бесплатной для вас станет баня! Кроме того, товарищи! В планах моих открыть для вас благотворительную столовую и бесплатную больницу! Не будет одолевать вас всякая хворь! Не будут голодать дети!       Холодный пот струился по лицу Зайковского, горло его начало побаливать. Но он всё продолжал и продолжал, чувствуя бодрящий прилив уверенности в своих словах. Казалось, то был раскалённый металл, в мозолистых руках кузнеца-умельца превращающийся в нерушимую сверкающую сталь. Сталь эта сияла манящими разноцветными огнями, подставляя взошедшему ярчайшему из солнц свои лоснящиеся бока. Наконец, выдохшись, Зайковский замолчал, промокнул лоб платком, огляделся по сторонам.       Никто, однако, не разразился овациями, как это было в Думе. Притихшие, рабочие глазели на него настороженно, некоторые озадаченно перешёптывались. Вслух вырвалось лишь надсадное, откуда-то слева:       — Хорошо бы, барин…       И слышал ещё, как дерзкая Катюха вполголоса проронила, цокнув языком:       — За семь лет одумались, ваше благородие.

***

      Ощущал себя, как после банного жара в молочном пару, будто выбежал зимой на свежий морозец и рухнул в ледяной рыхлый снег. На улице уже рассвело, облака были низко болтающейся сероватой ватой, в лицо мело, трепало волосы — Зайковский так и не надел шапку, выйдя из общежития. Щёлкнула золотистая луковка «Павла Буре» — до думского заседания оставалось три часа, и не терпелось высказаться, как на духу поведать о виденных ужасах этим сытым рожам. Нет, вдруг спохватился он, сегодня у нас по регламенту одни организационные проволочки, слово мне не дадут, да и не хочу я снова рубить с плеча, прежде, чем выступать перед господами депутатами, надобно всё хорошенько обдумать. Ошибкой будет говорить лишь только про увиденное сегодня — скажут, мол, ваша фабрика — вы и разбирайтесь. Но Зайковский догадывался, что в отцовских общежитиях положение у рабочих не лучше, да и что, интересно, будет, если проверить «балаганы» при фабриках Абрикосовых, Эйнема, Сименса или при том же «Треугольнике»? Быть может, господа фабриканты прекрасно знают о тяжком положении своих рабочих, а самолично ходить с проверками брезгуют и в принципе не считают нужным — дешёвая рабочая сила, сами понимаете.       Нет, думал Зайковский в автомобиле, вначале следует разобраться со своими упущениями, очистить, переделать, как клялся. Ещё придётся просить доверенных людей проверить фабричные общежития в Риге и Ростове (ростовское-то, новенькое, надо умудриться за месяц загадить). Бумага, запрещающая на фабриках «Товарищества Р. Д. Зайковского и Ко» телесные наказания для рабочих и смягчающая штрафы на производстве уже была готова и лишь ждала своего часа. За ним решающее слово, и пусть только «Ко» попробует возмутиться. А уж потом… Мало теперь было Зайковскому ратовать за восьмичасовой рабочий день, отныне нужно добиваться тщательных проверок в общежитиях по всей Империи и последующего введения всероссийского стандарта по обустройству жилых помещений для рабочих и их семей.       Когда же восьмичасовка, наконец, принесёт свои плоды, а ещё окупится ростовская фабрика, состояние Зайковского приятно увеличится, можно будет открыть и столовую с больницей. Помощь будет всеобъемлющей, а не выборочной, как с Зиной. Дал ей, кстати, напоследок червонец на мазь от ожогов да пару карамелек, которые всегда носил в карманах пиджака — хоть какая-то радость бедняжке.

***

      В Думе было праздно и откровенно скучно. Повесткой стало избрание товарища председателя и секретаря, отложенное аж на три часа. В перерыве пил кофе со Скворцовым, попутно рассказывая о своей инициативе. Виктор Клементьевич вначале кивал, заинтересованно горели лисьи его глаза, но чем дальше замахивался Зайковский, тем больше мрачной пелены наволакивалось на них.       — Вот что, Родион Дмитриевич, — отпив из чашечки, начал Скворцов, когда тот примолк. — Вы славно сделали, что озадачились рабочим вопросом, действительно, люди не должны жить, как в хлеву. Ваша идея о стандарте не лишена здравого смысла, более того, я нахожу её разумной. Но не боитесь ли вы, Родион Дмитриевич, что вас легко могут обвести вокруг пальца? Уступая рабочим, вы ставите фабрикантов, в том числе и самого себя, в невыгодные условия, прошу вас, не отрицайте этого. Ладно вы, реформатор по натуре, готовый идти на жертвы, но остальные господа промышленники…       — …очень любят экономить на рабочей силе, — с неудовольствием закончил Зайковский. — Что ж, им придётся от этого отучаться.       Скворцов посмотрел на него с непонятным сочувствием.       — Увы, Родион Дмитриевич, кажется мне, что ваше предприятие не увенчается успехом. Задуманные вами проверки пойдут, извините за выражение, коту под хвост.       — На что вы намекаете?       — Взятка, дорогой мой, взят-ка. Старая-добрая русская традиция. Фабриканты откупятся от ревизоров, а вы останетесь с носом.       — Надзор будет строгим, могу вас заверить. Коррупция цветёт в стране пышным цветом, не отрицаю, однако и на неё найдётся управа в надёжных руках.       — Вы идеалист, Родион Дмитриевич, — вздохнул Скворцов, промакивая губы. — Мне будет вас жаль, когда ваши мечты разобьются о жестокую кромку реальности. Пойдёмте лучше в зал, перерыв заканчивается.       Голосование завершили только в полшестого вечера. Утомлённый, Зайковский почти задремал на сидении автомобиля, но вспомнив об ещё одном мероприятии сегодняшнего дня, назначенном на девять часов, тут же приободрился. Он пойдёт в ресторан с Евгенией, нет, уже милой Женечкой с нежными, ласковыми руками и мягкими, податливыми губами. Сладко зашлось сердце, в душе, казалось, расцвели хрупкие акации. Зайковский велел завернуть в цветочную лавку и вскоре держал на коленях розы порцелана с изящными каёмочками на тонких лепестках. Затем он остановился у собственного магазина сластей, где купил жестяную коробочку пралине, с крышки которой улыбалась прехорошенькая румяная девочка в полосатом платье, играющая с рыжим котёнком.       Как и полагал, Женечка была в восторге. Обнажая прелестные жемчужные зубы, она хихикала и поглаживала рисованного котёнка пальцем.       — Родион, милый, вы делаете меня счастливой, — она поцеловала его куда-то в ухо, дыхание её пахло листиками мяты, а от кожи шёл флёр столь любимого Зайковским розового масла.       Пошли в «Донон», где Женечка в струящемся чёрном платье, напоминающем шкурку хорошенькой и совсем не ядовитой змейки, отражалась в огромных круглых зеркалах, озарялась светом множества люстр. Проходя мимо небольшой пальмы, не удержалась, провела по широкому перу, улыбнулась. Заказали рябчиков, мараскиновый крем и точёную, переливающуюся зелёными огоньками бутылочку «Кристал».       Оркестр играл тарантеллу. Проворные танцоры в бело-чёрной гамме и их дамы в кроваво-красных юбках мелькали стройными ногами, звенели в такт бубнами. Пляска была весела, а мелодия казалась Зайковскому надрывной, тревожной и печальной, словно били набат. Женечка любовалась парами, и кисти её рук волшебно вторили сицилийскому ритму. «Ах, как же хочется к ним, окрылённым!» Нежданно приложила свои увитые кольцами пальцы к груди Зайковского, к самому сердцу, чуть просунув ладонь ему под пиджак:       — Слышите? Стучит!       В шуме оркестра и разудалых колокольчиков бубнов собственное сердцебиение затихло, только чуть-чуть пульсировало под приложенной, рядом с Женечкиной, рукой. Но ответил:       — Стучит, — и коснулся губами белых костяшек.       Женечка просияла и принялась рассказывать что-то про свою короткую поездку в Италию, грандиозный римский «Аполло», оливковых итальянцев на сцене и поразивший её предсмертный монолог Леоноры из «Трубадура» Верди, который она потом повторила в рождественском домашнем театре. Зайковский слушал немного, больше любовался Женечкиными глазами, тёплым чёрным огнём. И вот, ни с того ни с сего, заведя взгляд к высокому потолку, она произнесла, как сокровенную тайну, как заклинание, лицо её при этом стало необычайной красоты:       — Постойте, Родион. Сейчас был бубен, танец, тарантелла, и я, пока на них смотрела, поняла одну вещь. Совсем не связанную с Италией, вы не подумайте. Родион, я хочу жить. Я так хочу жить, дорогой мой! Кружиться, играть, скакать, как молодая козочка, крутиться перед зеркалом, сладко потягиваться на перине, смеяться над неловким Сандро, слушать синичек, морщиться от пузырьков шампанского и тайком целовать вас. Мне думается, нет ничего более замечательного на этом свете. Я счастлива, Родион, и вы — один из тех восхитительных человечков, что даруют мне свет. Вы…       Она взяла пальцы Зайковского в свои, погладила маленькими розовыми ногтями, пожала доверительно. И он поцеловал пепел её волос, вдыхая слабый, но вкусный цветочный запах.       — Милая моя Женечка, как тепло мне стало от ваших слов, — быстро зашептал, обнимая бархатные плечи. — Конечно же, вы будете жить, станете великой примой, как и мечтали! Вы знаете, я, в некоторой степени, ответственен за перемены, что случатся у нас в стране, а они, Женечка, грядут. Мы, — здесь он вовсе понизил голос. — Скинем этих замшелых истуканов, отберём у них хлысты, и народ наконец вздохнёт свободно. Россию должны вести молодость духа, огонь в глазах, незамутнённость ума. Мы будем жить в прекрасной стране, Женечка.       Зайковский с жаром поцеловал влажные от шампанского губы, и те ответили ему, касаясь ласково, но требовательно.       Кто-то попросил тарантеллу на бис, и вновь замелькали красные юбки и чёрные брюки, застрекотали бубны, а мелодия, идущая рваной нитью, налитая сицилийским солнцем, всё равно звучала старорусским набатом, плачущим чёрным колоколом в захудалой деревенской церквушке.