Женечка

      Весьма пьяненький, он сказал ей, прижав к себе спиной:       — Pani tak ładnie pachnie…       Прошлось нежным холодком по коже. Мирек щекотно поцеловал Фису в шею, ладони же нахально поигрывали с её голой грудью. Внизу живота стало медово-сладко. Запрокинув голову, Фиса горячо и безотчётно касалась губами Мирека, прижимаясь к чётко очерченной челюсти и влажному подбородку. Всё ещё оглаживая её тело, развернул к себе, лбы соединились. Длинные Мирековские пальцы прошлись по ягодицам, залихватски шлёпнули, ущипнули.       — Ах ты ж… — Фиса вонзилась ногтями ему в плечо, так сильно, словно хотела разорвать.       А Миреку, казалось, только того и надо было. Между Фисиных бёдер проникли три пальца, причём на одном оставался тот самый перстень. Ногти вжались в плечо сильнее, сдирая кожу. Фиса завыла. Столь кропотливо завитые прядки смяла властная рука, потянула на себя. Движения Мирека ускорились, ожесточились, он будто размазывал краску по холсту. Насаживалась на его липкие пальцы, кусалась, пока, доведённая, не содрогнулась от блаженства. С благодарностью чмокнула сначала в кровоточащее плечо, затем в переносицу.       — Хлебни, — Мирек протянул ей бутыль. В пальцах у него были выдранные нити её волос. Сукин сын!       Фиса сделала большой глоток и сразу же пожалела — горло обожгло, сильнее, чем чистый спирт. С трудом она проглотила жижу, серную кислоту, яд, который, чудилось, немедля выжжет ей внутренности. Закашлявшись, уткнулась Миреку в грудь, и он похлопал Фису по спине.       — Сейчас тебе станет хорошо, кошка, — шепнул, куснув за ухо.       И действительно, обволокло тёплым коконом, голова волшебно закружилась, поплыли бархатные стены кровавой рекой, барабанные ритмы из граммофонов, стоны и отрывистые дыхания сношающихся зазвучали особой, вакханской музыкой. Внутри ожило что-то звериное, страстное, сжигающее. Фиса увлекла Мирека за собой на ковёр, собственнически вцепившись в поджарое туловище. Пусть грязный декадентский свет видит, глазеет на них с завистью, знает отныне, кем пленён отъявленный развратник.       — Ой, вы такие славные! — раздалось сверху пискливое, чьи-то коготки погладили Фисино бедро.       То была кудрявая Нелли в съехавшей полумаске, тощая, как щепка, с длинной лебединой шеей и гибким, как берёза, телом. Судя по всему, тоже сбежала от своего ревнивого композитора.       — Славные, — подтвердил Мирек, рассматривая Нелли волчьим взглядом. — А ты, негодница, почему меня не послушалась? Почему до сих пор не стонешь под самцом?       — Ты же знаешь, Мирек, тебе нет равных, — мурлыкнула, пробираясь ручонками под вороную мантию.       Фиса не стерпела, зло схватила Нелли за запястья, встряхнула.       — Какого дьявола, милейшая, ты суёшься между нами?       — Фисонька, не переживай, я его у тебя не отбираю. Напротив… — под одобрительный смех Мирека Нелли обвила Фису за шею и прижалась к её губам, настойчиво раздвигая их языком. Неожиданно. Опьяняюще, дерзко, но так нежно, как может, наверное, целовать только женщина. У Нелли были одуряюще мягкие губы, и Фиса, погрязшая в дурмане, ответила, повалив на ковёр, упала на разгорячённое молодое тело, обхватила коленями, чувствуя, как растянутые батманами гладкие ноги обнимают её спину.       Нелли, конечно, глупа, как курица, однако пылкости ей не занимать. Оторвались друг от дружки и всё же какое-то время ещё лежали, прижавшись, Фиса смотрела в шальные синие глаза, кукольные, русалочьи, нависнув над хорошенькой физиономией Нелли.       — Девочки-девочки… — Мирек снисходительно усмехнулся и прихлебнул из бутыли. Он был весь кумачовый, возбуждённый и голодный.       Потом делили его с Нелли, как сучки сытный кусок мяса. Необычайно лёгкими кончиками пальцев Фиса гладила Миреку грудь и живот, ногтями прорисовывая круги на блестящей от пота коже, а Нелли, пристроившаяся у его колен, поплёвывала на ладонь и вязкой белой слюной смазывала, лаская, налитый кровью фаллос. Прикрывший глаза Мирек часто дышал сквозь стиснутые зубы. Нелли всё колдовала пальцами да языком, затем глотнула, не рассчитала, отстранилась, утёрла набежавшие слёзы.       — Ты так поперхнёшься, милая, — ухмыльнулась Фиса, встречаясь с Нелли у Мирековских колен и утешая её поцелуем.       Руки их соединились на скользком фаллосе, и Фиса показала, как нужно: изнуряя и дразня. Алексей от этого трюка балдел, почти всегда венчалась удачей такая их близость, и по счастью, Фиса умела вовремя отпрянуть. Вот только душок в том месте исходил от Алексея тошнотворный, даже если муженёк отдраивал себя мочалом — Фиса с трудом сдерживалась, в желудке было погано. Бывало, изводила после полбанки зубного порошка. С Миреком же было легко, гладко и распаляюще. Чувствуя, что несносный лях уже на грани, Фиса передала его Нелли, и через мгновение со смехом глядела на её липкую физиономию. Дурочка облизнулась и полезла к Миреку целоваться.       Не сговариваясь, они поменяли положение: Фиса, отпив ещё немного зелья, оседлала Мирека, Нелли же опустилась на его самодовольную рожу, вплетя пальцы в мокрые чернявые волосы. Фиса зашлась в ретивом темпе, кокаин разгонял кровь, экстаз подгоняли подоспевшие ласковые ладони Нелли, смоченные в вине из оставленного кем-то бокала, они скользили по ягодицам Фисы, от отполированных ногтей, массирующих кожу, по позвоночнику бежали холодные искорки. Нелли была прекрасна: белые блики играли на ней, взмыленной, кудряшки сбились в амазонские дебри, губы в рубиновом ореоле размазанной помады чудесно припухли. Фиса выгнулась ей навстречу, схватила за маленькую, но изящную грудь, поднялась выше, огладила ладонями шею, согревая. В окутавшей измочаленное тело электрической неге застонала, прикусила солёную от пота губу. Голова вновь пошла кругом, и Фиса упала Миреку на грудь. Тот с силой прижал к себе, скинул с лица Нелли, оттер рот и соединился с Фисой в долгом поцелуе, от дыхания шло спиртом. Разомлевшая, удобно улеглась в его объятьях, пока в ногах снова трудилась неутомимая, как показалось, Нелли. Прибежал дурень Сандро, что-то путано объяснял, но был отослан Миреком к чёрту. Поделом.       Когда Нелли утащил на плече какой-то облитый вонючим одеколоном мужлан, даже появилось сожаление. Но смена пришла быстро — мясистая веснушчатая дамочка, без лишних слов расставившая перед Миреком ноги. Испивший до дна зелья, тот был ненасытен и драл не скупясь, раздавая щедрые шлепки. Целовать дамочку Фисе не хотелось, больно отталкивала волосатая бородавка под губой. Устав терпеть, пока Мирек назабавляется, бесцеремонно стащила его с мясистого тела, надавала дамочке пощёчин и облила вином из бутылки. Дамочка заверещала, попыталась вцепиться сопернице в волосы, и Фиса с невесть откуда взявшейся силой скрутила её, прикрикнув на маячившего у вазона безмолвного лакея, мол, гони её прочь.       — Ты ополоумела, — сверкнул кокаиновыми зрачками Мирек, поднимаясь. — Она моя гостья!       — Господи, на себя посмотри! Тебе уже всё равно, с кем блядовать! — Фиса швырнула брыкающуюся дамочку на ковёр. Тут же её поспешил утешить подскочивший щупленький кавалер, шатаясь, они удалились.       — Как мы заговорили! — Мирек вздыбился, схватил бутылку с остатками вина и яростно плеснул Фисе в лицо.       Вспыхнула, перекосилась. Вино текло по носу, по щекам и губам, мешаясь с потом, смесь эта была воистину омерзительной. Качнувшись, Фиса тяжело задышала, сжались кулаки. Она кинулась на Мирека хищной птицей, но тело, одурманенное тело, стало деревянным, ноги подвернулись, и Фиса безвольно рухнула на ковёр.       — Кретин! — выругалась она.       Перед глазами взрывались чёрные пятна, голова кружилась, тоненько кто-то иголкой просверливал мозг, горло было сточено, пересушенное. Ворс стал колюч и противен, расцвеченный индийскими узорами, от пестроты которых сейчас мутило. Мирек, совсем впрохмель, похуже неё, схватил за бёдра, попытался навалиться всей тушей на Фисину спину, по-кобелиному пристраиваясь сзади, а Фиса изловчилась, ударила его по колену, несильно, но достаточно, чтобы треклятую дрань подкосило. Выпуталась, отползла.       — Не смей!       Мирек ядрёно выматерился по-польски, затем его смачно вывернуло. Фиса отвернулась, зажав рот руками — тошнота передалась ей, во рту появился мерзопакостный вкус. Когда она повернула голову, то увидела, что Мирек лежит неподвижно, лицом в луже.       — Дрань, отпетая дрань, — скривившись, прошептала она.       Во рту набралось слюны, Фиса судорожно сглотнула. Сношавшиеся в зале в большинстве своём сношения прекратили и стали потихоньку засыпать от выпитого и вынюханного — кто-то, уткнувшись своей даме в бюст, кто-то в обнимку с бутылкой, ну, а кого-то, как и Мирека, прослабило. Бодрствовали одни лишь лакеи, скорбными истуканами поглядывающие на царящий бедлам. Душный, спёртый запах забивал глотку, Фису клонило к ковру. Нужно было убираться отсюда.       «Прилягу на секундочку и пойду искать Сандро», — решила она, укладываясь набок. Кружило, как на карусели. Фиса закрыла глаза…       …Очнулась она, однако, спустя пару часов, что выяснилось позже. За окном по-прежнему была непроницаемая ночь. Зелье оказалось коварнее, чем представлялось Фисе, — глотка изнутри словно была выжжена, расцветала ангинная боль. Голову хотелось сунуть под нож гильотины. Вязкий комок засел в желудке, во рту ощущался гнилостный запах, окутавший зубы, нёбо, осевший на языке. Фиса застонала. Вокруг, как на поле брани, валялись голые тела, от которых в воздухе витала вонь прелых яблок, ковёр в нескольких местах был прожжён, блестело в тусклом свете оплывших свеч крошево от бутылок и бокалов.       Шатаясь, Фиса заставила себя подняться и, полусогнутая, отправилась на поиски ванной комнаты. У медной чаши рукомойника долго плескала воду в лицо, полоскала, раздербанивая пуще прежнего, больное горло, обтирала липкое тело. Из зазеркалья на Фису глядела покойница, даже губы подёрнуты были синевой. Легче не становилось. Всё ещё нетвёрдо вернулась в зал, силясь вспомнить, где находилась комната для «преображений». Фисе очень надо было перекинуться обратно в интеллигентную светскую даму.       На ковре всё также лежал Мирек, перевернувшийся на спину, физиономия его было отвратительно замаранной, сурьма растеклась по щекам, и походил вчерашний король разврата на босяка-трубочиста. Вдруг тело Мирека дёрнулось в тошной спазме, изо рта с пеной потекла желчь. «Он же сейчас захлебнётся», — тревожная мысль в просветлевшей, но всё ещё больной голове затмила брезгливость. Фиса упала на колени рядом с Миреком и не без труда повернула его набок, уже не помня, где обучилась этакой науке. Всё ж таки перепачкав руки, дождалась, пока спазмы прекратятся, и зло похлопала Мирека по грязным щекам.       — Эй, эй! Просыпайся, идиот! — и замеченному скорбному лакею с запавшими от бессонницы собачьими глазами: — Воды принеси и платок, не видишь, плохо ему!       Долго брызгала Миреку на лицо, протирала его влажным шёлком, и чудо случилось, ресницы дрогнули, и приоткрылись совершенно посеревшие глаза.       — Spierdalaj! — невероятно сиплым голосом каркнул Мирек и закашлялся.       — Чёрт тебя побери, совсем ничего не соображаешь! — придерживая его за плечи, буркнула Фиса. — Ты сейчас чуть не помер, ты должен быть мне благодарен, мерзавец!       Он проморгался, осоловело огляделся. Схватился за виски.       — Башка трещит…       Помогла ему напиться воды из кувшина, собственная боль на мгновения будто отступила, замерла. Облизав губы, Мирек, жутко жалкий, в изнеможении опустился на ковёр, опухшие веки вновь закрылись.       — Э, нет, так не пойдёт, шановний пан! — Фиса усердно забарабанила по его щеке. — Вставай!       На счастье в зал приковылял бледно-зелёный Сандро, видок у него был такой же препаршивейший.       — Ой, вот ужас, — промолвил он.       — Сейчас же отправляйся за нашей одеждой! — велела Фиса, не оставляя попыток привести Мирека в чувство. — Его нужно дотащить до дома, пусть жёнушка выхаживает своего горемычного!       Спустя четверть часа они были с горем пополам одеты, Сандро с помощью лакея натянул на Мирека найденные вещички. Подхватили его под руки и потащили на выход. Сиплая пшецкая ругань стояла отборнейшая. Уже было плевать, на кого останется особняк, что скажет владелец, когда обнаружит сей разгром. На морозе в голове немного просветлело, но лишь на самую малость. Фиса следовала в паре метров от тащащих тело, спрятав помятое лицо за тульей цилиндра и всем видом показывая, что к этому горькому прощелыге не имеет никакого отношения. Но глупое сердце почему-то кололо каждый раз, когда Мирек пытался вывернуться из рук и падал в грязь. Наконец Сандро сумел остановить извозчика, вместе с лакеем они затащили бессознательную тушу в пролётку, залезли следом. Пригласительный жест Сандро Фиса проигнорировала, осталась одна на перекрёстке, зябко кутаясь в манто. На прибитых над галантерейной лавкой часах значилось без пяти восемь. Идти до дома пешком Фиса не решилась, ей и так свистели вслед полусонные пьянчуги, без труда распознавшие в ней женщину, хоть была она в брюках. Нашёлся прикорнувший на облучке саней мужичок, сунула ему червонец и велела гнать на Кузнечный.       Алексей, конечно же, не спал. Квёлый и зевающий, запричитал вокруг неё, хотел звать доктора, но Фиса манием руки заставила его угомониться. Горло драло невыносимо, отравленный организм ослаб, и ноги почти не держали, подламывались, как у загнанной лошади. Фиса добралась до своей спальни, не раздеваясь, упала на кровать и вскоре заснула, уткнувшись лицом в атласную подушку.       Проспала почти двое суток. Пробуждение было не из ласковых, но хотя бы утихли горло и голова. По телу разливалась грузная слабость. На туалетном столике Фиса обнаружила таблетки аспирина и ещё дымящийся чай, что пришлось как раз кстати. Приведя себя в порядок, Фиса вошла в мужнин кабинет. Алексей просиял.       — Господи помилуй! Фисочка! Скажи, как твоё самочувствие? Я молился за тебя, ты так долго не приходила в себя! Сам не спал практически! Где же ты так?       — Я была в аду, Алексей, — снисходительно улыбнулась Фиса. — Не стоит тебе так волноваться, подумаешь, покутили…       — Меня очень беспокоит твоё увлечение горячительным, Фисочка, — наседал Алексей. — Я даже вино настороженно пью, а ты…       — Охолонись. Не скрою, в тот вечер я действительно увлеклась. Вино может стать нам врагом-отравителем, а потому нужно обратить его на свою сторону, сделать союзником на чумном пиру. Знал бы ты, Алексей… Но ты трезвенник, а они скучны, сонные мухи, попрятавшиеся по углам вымирающей империи! Не таращи так глаза, я говорю прописные истины.       — Ах, Фисочка, за что ты так со мной, — вздохнул муженёк.       «А я Лилит, скользкая тварь», — подумала Фиса. — «Нет, Алексей, с такой, как я, тебе не совладать».       В своей спальне долго смотрела на позолоченную шкатулочку, на томящийся в ней белый порошок. Белый-белый, травящий тело и душу. Она чем-то прогневала его, и кокаин отныне причинял одни страдания после скупой ложечки удовольствия. На щётке всё больше путалось вылезших волос, тени под глазами не скрывала ни одна из имеющихся у Фисы пудр. Пора было кончать этот остроконечный роман. Сможет, ей хватит воли. Фиса отворила тугую форточку, встала на носочки и, в последний раз полюбовавшись марафетным крошевом, высыпала его за окошко. Снова ноги опутало гордиевым узлом, утомило, как от тяжкой работы, пробрало левый висок. Плюхнулась на покрывало, задумалась. Оправился ли там Мирек от белого яда? Как бы то ни было, жестокое это отравление будет для него хорошим уроком. Только вот зельями своими он опутан куда хуже неё, спрыгнуть с карусели, не расшибившись, не так-то просто. Из головы не шла смертельно бледная физия с посеревшими глазами в размазанной сурьме, беспокойно было сердцу. Фиса нашла на столике нетронутую таблетку, выпила. Полдесятого. Заявится к Квятковским под надуманным предлогом, исподволь выяснит, что да как, погорчит заживающее горло крепким кофе на Невском и пойдёт вдоль замёрзшей реки, постоит на вековых мостах, поразмышляет.

***

      Фиса теребила ажурные фильдеперсовые перчатки и прокручивала в мозгу предстоящий диалог с Басей, однако дверь открыл сам Мирек. Умытый, но такой же бледный, лишённый всех красок, вокруг головы было повязано полотенце.       — Здравствуй, — и голос по-прежнему осипший, он ведь вылакал гремучей смеси раза в три больше.       — Здравствуй, — шёпотом проронила Фиса. — Твои дома?       Мирек отрицательно хмыкнул, и вскоре они уже сидели на софе, той самой, узкой, помнившей их нагие тела и стыдливо поскрипывавшей.       — Фиска, послушай…       — Какая я тебе Фиска? — начерта слова опять мешаются в ссору? Фиса хотела демонстративно встать, но длинные пальцы несвойственно мягко удержали её ладонь.       — Очень хотел бы отныне называть тебя так, — тихо вымолвил Мирек. — Мне кажется, теперь мы достаточно близки…       — Имеешь в виду, после того, как я тебе мыла рожу?       — Перестань. Я знаю, что виноват, думаешь, Мирек не умеет признавать свои ошибки. Так вот, ошибаешься. Смотри, я прошу у тебя прощения.       — Басе ты тоже самое говорил? Посмотрите на него, даже не краснеет!       — Хватит уже. Ты умная женщина, должна понимать.       Мирек убрал с лица Фисы выбившуюся прядку, потянулся было за поцелуем, и был остановлен в сантиметре от перекривившихся губ.       — Я ведь не люблю тебя, — выдохнула Фиса.       — Так и знал. Но нам хорошо гореть вместе. Мы не можем не слетаться на огонёк. Я давно не находил в этом праздном мире кого-то столь похожего на себя.       — Мы не похожи, — горько усмехнулась. — Гореть хорошо, только потом дурно. Я сегодня выбросила кокаин.       Мирек расхохотался, внезапно, как с ним извечно бывало. Но тут же схватился за лоб.       — Кошка-паникошка, — шало сказал он. — Пани кошка.       — Всё одно лучше твоего «Фиска», — голос потеплел, хоть она и не хотела. — Знаешь, я тебя прощу, если расскажешь мне одну вещь.       — Какую? — поднял бровь.       — Как у тебя это началось — кокаин, опиум?       Мирек откинулся на спинку софы. Глаза его ожили.       — Хочешь знать? Изволь. Не с кокаина всё началось. В Люблине, когда я был совсем пацан, лет с семи воровал у отца папиросы, приносил таким же дворовым мальчишкам нюхательный табак. Однажды мы стащили чекушку водки и распили её на шестерых. На утро было погано, но не так погано как сейчас, хе-хе. Я был заводилой, и Флорианская, и Калиновщизна знали Мирека Квятковского! Когда стал постарше, завелись деньжата. Пока мать моя стирала руки в кровь, полоща паньское бельё, отец засаживал меня за рисование, я продолжал его славное дело живописца вывесок. Малевал на куске железа окорок для мясной лавки, лупоглазый шар для биллиардной, паны платили мне. На смену водке пришёл «бимбер», голову с него теряли быстрее, особенно девчины. Тёплыми вечерами мы сидели в «нашем месте», у рыбных рядов, щербатый Конрад приносил гитару. Помимо неё у Конрада был брат, студент-медик Ярек. Он таскал из больницы морфий, готовил раствор. Первый раз я укололся в семнадцать, Ярек спросил: «Хочешь полетать?», и я ответил: «Хочу». Славно было, по вене разлилось тепло, разомлевший, я лежал среди ящиков, и ничего на свете мне было не нужно. Так продолжалось примерно год, морфинистами стали почти все мои дружки и подружки. Войтек в угаре прирезал свою Сару, Камиль погиб под трамваем, одноглазый Франек подох от пяти впрыскиваний трёхпроцентного. Иногда они мне виделись, полусгнившие. Но! Ярек, дерьмо, внезапно исчез, сквозь землю провалился, я Конрада к стенке припёр, тот ничего не знал. Доставать морфий стало труднее, рисовать, как раньше, я уже не мог — тряслись руки. Однажды продал серебряные серьги матери — так отец отстегал меня ремнём до полусмерти и запер на три дня в хлеву. И там я прошёл по грани сумасшествия — катался по полу, бился об стены в кровь, срывал голос, кусал руки. Потом лежал в стогу, и чудилось, что жрут меня жирные помойные крысы. Мать приносила мне воду, а я не мог её пить, боялся, как бешеный пёс. Хотел повеситься, но не смог найти верёвку…       Мирек говорил спокойно, как застольную байку, а Фиса, завороженная, слушала, приоткрыв рот. Она отчётливо понимала, что не должна его жалеть, и при этом жалела до одури. Когда Мирек сделал эффектную паузу в моменте с повешением, не выдержала, скомандовала:       — Ложись, я поглажу тебе голову.       Волосы у него сладковато пахли и были достаточно жёсткими. Сняла дурацкое полотенце, вплела в них пальцы, массировала кожу, сжимая и разжимая ладонь, гладила за ухом. Мирек балдел, опустив веки. Взяв Фису за свободную руку, продолжил:       — А дальше, кошка, было лучше. На четвёртый день я проснулся и вдруг почувствовал себя неожиданно легко. Кошмар кончился. От греха подальше я отправился на подножке поезда в Варшаву, там поступил в академию изящных искусств. Экзамен выдержал, но натуру рисовал через силу. Скрёб углём, выводя пустую бутыль в натюрморте и не понимал, рад иль не рад, что завязал. Сорвался на последнем году, сбросив маску белоподкладочника, стал смачивать глотку вином в кругу однокашников. Начались прогулы, покривели линии у портретов, цвета заплясали, задерзил, в общем. Если б не один добрый пан из комиссии, вылетел бы как пробка из бутылки «Клико». После вернулся в Люблин, женился на Басе, рванул с ней на авось в Петербург, а там… Вензель одному мелкому князьку делал, тот мои картины увидел, приобрёл три штуки, друзья его пришли — обзавидовались. И пошли заказы да полезные знакомства… А кокаин, опиум, гашиш сами собой появились, кто-то угостил, я не отказался. Когда есть деньги, есть и краски.       — Тебе скучно жить, — догадалась Фиса, охваченная волнительной ажитацией.       — Трезвая жизнь пресна сама по себе. Невыносима. Что уж там, себя морфиниста я вспоминаю с куражом. Деньки… У кого было сытое детство, так и не повзрослел. Взять твоего муженька… Он, вроде, дворянчик?       — Да, у Алексея потомственное дворянство.       — Типичнейший пример. Ну, а ты, кошка, ты не похожа на тепличную розу. Я был с тобой откровенен, теперь черёд твой.       — В другой раз, — усмехнулась Фиса. — Моя история не насколько лиха, как твоя. Ты же мог умереть.       — Да, — кивнул Мирек. — И велел бы себя похоронить в пивнице.       — Чего?       — Это польский городской фольклор. A nad grobem zaśpiewajcie: umarł pijak, ale Pan, — напел Мирек. — Была бы гитара, я бы тебе сыграл. Вот это настоящая сила, а не отцветшие хризантемы.       — Запомню, — потрепала его за затылок. — И сколько раз ты пытался бросить?       — Много. И становилось тоскливо, мир выцветал, вдохновение пропадало. Художник, я считаю, должен отдавать немного здоровья, создавая свои труды. Кстати…       Мирек слез с Фисиных колен и достал из ящика скляночку.       — Тебе ведь плохо, — фыркнула Фиса.       Неисправим.       — А сейчас будет хорошо, — засмеялся и напудрил ноздри.       Причмокнув, выдохнул с облегчением и, когда наступил кейф, притянул к себе Фису, горячо целуя.       Щёки бессовестно запылали, переживалось до тремора страстное. Никто и никогда так её не целовал, пусть это не нежность Нелли, зато какое пламя!       Он сказал змеем, расчерневшись зрачками:       — Не хочешь полетать со мной?       Белый-белый порошок, смертоносное крошево. Оркестр заиграл туш — она заглотила наживку и не поморщилась.       — Ну, разве что в одну ноздрю, —прошептала Фиса.