Женечка

      В деревню, в глушь, в Саратов. Да только Чацкий из вас, недоучка Зинкевич, откровенно хреновый…       Снег летел словно по параболе, какой-то совершенно надуманной, ветер бушевал, гоняя крупу в сиреневатых сумерках и пороша начало отростка Литейного. Стелла с императорским орлом, что сияла днём на видимом кусочке Невского от слабого декабрьского солнца, сейчас заволоклась, как есть, траурный платок на зеркале. Сандро крамольно усмехнулся.       Мёрз, выскочив в домашнем из натопленной меблирашки в парадный, стоял на первом этаже у подоконника. Над головой слева шумел и торговал дубовыми стульями магазинчик Осипова, а справа страшно выли: часто-часто бормашина и иногда, жалобно, какой-то господин. Какофония, словом. От такого бы напиться, но стыд, жгучий стыд, спустя несчастную неделю толкал тошноту к горлу при одной лишь мысли о вине. Оставалось стоять около окна, пугливо не решаясь вновь усесться на подоконник, и временами переводить взгляд от снежной ряби на чёрные ромашки-розетки в перилах.       В Саратов, будто неизменный в своей провинциальной унылости, только по старым улицам спешат новые трамваи… Сандро был там знойным июлем, когда местные лавчонки покрывали сальные выцветшие тенты, а местные кокетки до сих пор ходили в расшитых кружевными цветами платьях с виляющими турнюрами и утверждали, что сшили их себе по столичной моде. Около облепленного голубями памятника Александру Освободителю бывшие однокашники всё так же ждали своих зазноб, а кто-то, как плешивенький уже в пятом классе гимназии Ромка Савочкин, успел обзавестись скучнейшей женой и беспомощным младенцем. Пахло в Саратове по-разному. В Липках порой сладко мешались речной ветер с зелёной Волги и ванилин от будочки мороженщика, а вот у дома Сандро, что близ Митрофаньевской площади, расселся цирк, там сплетались запахи навоза и опилок. Особенно, когда окна нараспашку. Отца такое соседство, что странно, никогда не смущало, а мать-таки морщила порой нос. Цирковой смрад стоял и в июльский визит Сандро. Даже приблудший кот Тиша, серенький и мягкий, всё так же грелся на скамейке в их дворе, не потравленный мышьяком и не растерзанный шавками.       Сандро отпер тугое окно, ударило снеговым вихрем, завыло почище несчастного господинчика. Сел-таки на подоконник, пальцем начал выводить узоры на запорошенном отливе. Быть может, и не придётся возвращаться в Саратов, может, покраснеет вскоре горло, заалеет он сам и умрёт от скарлатины, как институтка из книжек Чарской. Мизинец прочерчивал листья-перья затейливого папоротника, вспомнился нежданно уже Павловск, горячий воздух, но уже август, самый тёплый в северных широтах. С Гешкой и его дурными друзьями выбрались в парк на пикник. Казалось бы, что есть пошлее местечка, где жёнушка-немка Павла Первого устраивала карнавальные церемонии для собственноручной дойки коров, а её набукленный супруг — дикие слякотные манёвры, играя в солдатики, пока Мария Фёдоровна мокла под хилым зонтиком?       Собрались, значит, в поле, рядом с выгоревшими зарослями папоротника, пили то водку, то коньяк. Выкушал стопки четыре, но полные, «с горочкой», понесло, целовал на покрывале то Гешку, то Анюрку, то Митеньку, клялся в вечной любви. Митенька, затейник, всё наровил хватануть через штаны… Мимо проезжал какой-то старик на велосипеде, комично подскакивая на устланной корнями дорожке, остановился резко, протёр очки, обозвал «срамными» и покатил далей. Потом купались в грязной Славянке, плескались, Гога чуть не потонул. И когда Сандро дрожал на берегу в одних кальсонах, то думал, что всяко лучше было им в Териоках: северная Анапа, полосатые купальные костюмы, горки мелкого, что манка, песка, куча лодок со склизкими донышками и волны неглубокого Финского залива, бьющие тебя, несмышлённого, по уху.       — Саша!       Грассирующее, любимое, за спиной. Секунда, едва не разорвавшая сердце, подскочил и почти что нырнул в открытое окно. За пояс крепко обхватили тёплые руки, повернул голову, медленно поднял глаза:       — Яков Михайлович, вы?..       В волосах серебрился снег, шёл без шапки, видно, набился белым и лисий воротник пальто. Милейше розовели у Якова Михайловича щёки. За пазухой что-то было.       — Саша, ну что вы такой неловкий? — грустно улыбнулся он. — Чуть не убились. Я пришёл с вами говорить.       От казёнщины неловкой фразы смутились оба. Яков Михайлович оглядел парадный.       — У вас тут довольно уютно, да и крыша замечательная, должно быть, летом. Сыграть бы на ней в шахматы, — мечтательно сверкнули глаза.       — А п-почему шахматы?       Ситуация вновь походила на дешёвую драму с неряшливыми титрами.       — Чёрно-белое, — загадочно вымолвил Яков Михайлович, но потом легко засмеялся, опомнившись: — Ладно, это ничего. Закройте окно, Саша, простудитесь. Могу я дерзко напроситься к вам в гости?       Сандро снова чуть не грохнулся с подоконника. Сглотнул, встал занемевшими ногами на пол, заполошно выдохнул. Яков Михайлович. В меблирашках. У него. Должно быть, случился приступ идеофрении. Да с дурнем и развратником Сандро мерзопакостно теперь на одном лестничном пролете стоять, а уж разговоры говорить… Но Яков Михайлович-то не мог сам лишиться рассудка, ведь так?       — Вам не противно? — потупившись, едва слышно.       — Ну что вы, Саша, — с мягкостью доброго лекаря. — Я как раз пришёл объясниться. Вы в тот раз неверно истолковали мои слова. Убежали куда-то…       Сандро был близок к обмороку. Ступени плыли перед глазами, когда молча поднимались наверх. А может, Яков Михайлович что-то всё ж втолковывал…       В передней едва не пал перед ним на колени, чтобы помочь расшнуровать ботинки, но тут же почудилось лютое и похотливое, шарахнулся к стене. Яков Михайлович снял пальто, вынул из внутреннего кармана маленькую бутылку, оранжеватое стекло, слабый запах ежевики.       — Сашенька, вам плохо? — за плечи обнял, караул, звенело в окутанной мороком голове.       — В-всё в порядке, — проблеял Сандро, дурея от трёх шёлковых слогов.       Освободил от одежды стул, от уроненных рейтузов чуть не умер. Почти разбил помытые стаканы. Сердце усталое счастье узнало вновь…       — Видите ли, Саша, — вертя еловую лапку в банке из-под горчицы, начал Яков Михайлович. — Вы зря себе придумываете разные ужасы, покуда их нет. Тогда я сказал, что мои чувства к вам сложны, я должен в них разобраться. И только. В мыслях не было ранить вас отказом.       Сандро выпил залпом сладкое ежевичное вино, уставился неверяще на тонкое лицо Творца.       — То есть, вы… Ох, простите меня, Яков Михайлович! Вы даже не знаете, как я перед вами виноват!       — Бросьте, — шелестяще и милостиво. — Я столько дней бродил по Петербургской стороне, студёный воздух очищает задымлённый ум, когда идёшь по замёрзшей Неве, уж поверьте. Мне чужда жеманность вашего круга, по мне так глупая игра, все эти места встреч, помады и отвратные словечки, которыми вы себя именуете. Но ваше чувство такое чистое… Знаете, Саша, вы хороший. Я бы хотел попробовать. Признаюсь сразу, пламенной любви к вам у меня нет, но влюблённость — пожалуй. Вот, наверное, звучу, как последний негодяй.       Слова воспринимались странно, словно звучащие на африканском наречии. Сандро выловил про одну любовь — пламенной нет, есть влюблённость.       — Мне достаточно и этого… Достаточно, — думал, что заплачет, да не случилось.       — Саша, — добивая, Яков Михайлович накрыл его ладонь своею. — Уверен, я смогу вас полюбить, как вы меня. Но нужно время. Не знаю, что и сделать, чтобы привести вас в чувство. Хотите я вас поцелую?       Сандро кивнул и всё ж упал в любимые руки, когда Яков Михайлович придвинулся к нему. Целовались не очень умело, но когда соприкоснулись губы, исцелился от всех надуманных, как у Джерома, болезней. Кололо в животе, а вот постойте, это хорошо, это жаркими шажочками подступает нежность. Можно, наконец, пальцы — и в чистые чёрные пружинки кудрей, можно огладить скулу, и ни за что не переходить за грань. Страсть какая-то мягкая, новорождённая страсть. Сладко от ежевики, пьяно от вина, ещё б играла граммофонная музыка…       Полюбит. Что большее нужно ничтожному человеку? Пожалуй, ничего.       — Элохим адирим, — выдохнул Яков Михайлович, наконец, прервав поцелуй. Вокруг губ у него немного покраснело, хотя, возможно, всё это ежевика. — Сашенька…       — А первое что значит? — Сандро чувствовал себя ужасно пьяным. Один стакан. И чёрные глаза-маслины.       — «Боже мой», — улыбнулся. — Это на иврите.       Звучало, по правде говоря, сказочно, жаркой пустыней с бедуинами и красавицами в лёгких платках, но с открытыми впалыми животами.       — Как я счастлив, Яков Михайлович, — бормотал Сандро. — Как я счастлив…       — Можете звать меня Янкелем, Саша.       — Нет-нет…       Только почтенное, осторожное «вы». Я-ков Ми-хай-ло-вич. И никак иначе. Нельзя. Запрет. Шаббат.       — А пойдёмте гулять, — как таинство, вымолвил Сандро, смотря через грязноватое окно на белое кружево над сумеречным Литейным.       — Можно, — Яков Михайлович допил осадок на дне, оттер губы и посмотрел выразительно куда-то на восток от курносого носа Сандро. — Если вам и впрямь так нравится эта игривая дистанция… Давайте так, что ли.       Когда одевались в передней, из кармана пальто у Сандро выпал картонный прямоугольничек. Визитка.       — «Фотография Демич», — прочитал вслух. — Это же в доме напротив! Не пойму, откуда она у меня, но Яков Михайлович?.. Почему бы нам не сфотографироваться?! Чёрно-белое…       В ответ — кивок, усмешка, пятерня в пружинках кудрей.       Когда спускались по пустой лестнице, Яков Михайлович вдруг остановил Сандро, аккуратно взявшись за его рукав.       — Поймите только, меня страшно смущают, если не сказать, стыдят вольности, принятые у ваших друзей. Я вас прошу, Саша… Всё это… Не на публике.       — Конечно, — ужалило слабенько, милым ненаточенным жалом. — Я ничего и не хотел такого.       В фотоателье на четвёртом этаже, что располагалось как раз напротив окон Сандро, было очень светло, пахло мещанскими геранями и чем-то инородным, химическим, возможно, магниевой пылью. У окна располагался голый бесполый манекен в свалявшемся посеревшем парике под екатерининские времена, он-то и был виден из меблирашек, страшащий ночью пьяненьких студентов. По стенам расползлось множество фотографических карточек: семейные, где на коленях у папаш были замученные дети в матросских костюмчиках и белых кружавчиках, грустно выпучившие глаза парочки, нафиксатуренные друзья-франты, одухотворённые и меланхоличные офицеры, какое-то костюмированное безобразие…       Их никто не встретил. Сами разделись в передней, сами, как воришки, прошли в комнату.       — Есть тут кто? — Сандро почти что крикнул и запнулся: не очень-то вежливо!       Кто-то так порывисто толкнул дверь угловой каморки, что заколыхался глупый и пыльный тряпичный абажур.       — Здравствуйте-здравствуйте, господа, — оказалось, коренастый мужичок лет тридцати пяти, совершенно простонародной наружности, даже соломенные волосы его были подстрижены, как у средневековых крестьян. Лакейский костюм с манишкой смотрелся на нём совсем уж шутовски.       Заполошно мужичок стал подметать пол.       — Вы господин Демич? — начал Яков Михайлович, нетерпеливо посматривая на танцующий веник. — Мы бы желали…       Мужичок шмыгнул картофельным носом.       — Демич — эт хозяин, — деловито подбоченился. — А меня величать Костиком, я хозяйский помощник.       — Очень хорошо, Константин, позовите, пожалуйста, господина Демича.       И с насмешливым снисхождением Яков Михайлович переглянулся с Сандро.       Костик зычно позвал, и в соседнем углу дёрнулась бежевая портьера.       Сандро стоял слишком далеко от какой-либо декорации, иначе бы непременно оступился и непременно б что-то разбил. Видно, его самого разбили. Перед глазами замелькали чёрно-золотые всполохи, левая нога затряслась в колене, кажется, немного — и заест судорога…       Лютые глаза. Не в прорезях развратной полумаски, лицо угловатое и злое, хоть и натянул на себя равнодушие, будто содранную кожу. Вместо наготы под непонятным образом сворованной Мирековской мантией — строгий оливковый костюм-тройка, серебрилась цепочка часов.       Не привиделся. Не случается белой горячки у пьяного. Кокаина не нюхал, мухоморов не ел. Жуткий незнакомец, оказавшийся «Фотография Демич», непроницаемо посмотрел Сандро в глаза и тут же поскучнел, переведя взгляд на Якова Михайловича.       — Желаете сфотографироваться? — спокойно и любезно говорил, но каркающую хрипоту было не скрыть.       Сандро, покуда не отмерла нога, схватился за манжету Творца, не знающего страшного, и потянул, выдавая себя отвратительно давшем петуха голосом:       — Н-нет, благодарю вас, мы по ошибке зашли. Просим прощения и уже уходим.       — Саша, но мы ведь хотели, — у Якова Михайловича удивлённо поднялись брови. С места он не сдвинулся.       — Ах, понимаю, — на губах господина Демича прорезалась улыбка. — Многие даже сейчас боятся, что фотографический аппарат вытянет из них душу. Не извольте беспокоиться, вы лишь получите прехороший отпечаток памяти.       Подмигнул и сдёрнул платок со старинного, годов этак девяностых прошлого века, прибора. Между двух деревянных пластин зажата была, что внутренности Сандро сейчас, потрёпанная гармошка.       — Это Е. Краус и Ко, — невозмутимо продолжал господин Демич. — Аппарат для моментальных снимков, заказывал из Парижа, за двадцать четыре рубля, когда немногим был старше вашего друга. Штука надёжная и, уж поверьте, душой вашей не интересуется.       Сандро казалось, что лицо лижет огнём, температура подскочила до сорока, нет, выше, лопнул ртутный столбик, отравляя всё удушающими парами.       — Что вы, Саша вовсе не боится, — Яков Михайлович, боже, говорил о нём, как о ребёнке, и ведь не знал, совсем не знал…       Не объяснить. Криво сшитое счастье сейчас, поди, распорят кривыми ржавыми ножницами.       — Хорошо, мы хотим по одной кабинетной, — выдавил из себя Сандро, умоляя глазами господина Демича всё забыть и ничего не предпринимать.       Когда фотографировались, лицо сводило, косил уголок рта, в пору вновь было диагностировать у себя инсульт. Костик, уродливо пожёвывая губами и периодически облизывая жиденькие усики, словно у него был тик, возился с полочкой для вспышки.       Подожжённый магний вспыхнул маленьким белым взрывом, Сандро моргнул и подумал, что лучше б то был выстрел в его кретинскую башку. Господин Демич улыбался и улыбался нервической панике долгожданного визитёра. Каждую мелочь предугадал, петербургский Монте-Кристо, визитка в карман, окно напротив… Не чувствовалась даже дорогая рука на плече.       — Вот эти две хороши, — показывал потом господин Демич тускловатые карточки с живым и мечтательным Яковом Михайловичем и Сандро, трупом на подставке.       — Действительно, магически, — проронилось в ответ мелодично и вдохновенно. — Знаете, я не так часто хожу в фотоателье, иначе волшебный миг становится посредственностью, бытовой и скучной.       — Понимаю вас! — отсчитывая сдачу, господин Демич говорил чуть в нос. — Порой, мы так и живём — ради моментов сладостной ажитации…       Когда уходили, Сандро не выдержал — порезав себе палец застёжкой пальто, попросил Якова Михайловича подождать в парадном буквально минуту.       — Вы такой суетной, Са-ша, — дождавшийся захлопнутой двери господин Демич, сдув упавшую на лицо прядь, тут же взял его руку в свою, льняной салфеткой со стола промокнул каплю крови. — Костик сейчас принесёт йод…       — Не надо! — с тихой истерикой пискнул. — Кем бы вы ни были, оставьте меня… Нас! В покое! Для подобных вам амурантов есть бордели и бани!       От смеха господина Демича стало холодно.       — Ну что ты, мальчик, я не хочу тебя ничем покупать. Не гляди на меня, как на насильника и свинью. Я лишь за взаимные и сознательные симпатии. Признаю, эта приятная мелочь была бы не лишней, но тебе, дорогой друг, я только собирался предложить занятную вещь.       — Проституцию? — прищурился Сандро.       — Обижаешь, — снова хрипло рассмеялся. — Пачкать себя таким… Нет, я предлагаю тебе путешествие. В солнечный Харбин. За мой счёт, конечно, на пару дней. К тому же, если путешественник из тебя выйдет дельный, получишь неплохое вознаграждение. Сможешь жить, как принц.       — На пару дней… Да вы с ума сошли, милостивый сударь!       На смену страху пришла какая-то дурманящая, бесшабашная дерзость. Сандро метнул на господина Демича злой взгляд и отчеканил:       — Не знаю, что вы задумали, но меня впутывать не смейте! Иначе я обо всём сообщу полиции!       — И о чём же? — шально усмехнулся господин Демич, лютыми глазами прожигая Сандро.       — Вы, вы… — наверное, это точно пришла истерика. Проронил безумный смешок, отскочил, задохнулся и, запнувшись о собственную ногу, стремглав выбежал из вурдалачьей обители.

***

      — Саша, тот человек вас обидел? — выспрашивал Яков Михайлович, гладя по ладони, когда грелись у Абрикосова на Невском и пили кофе.       Сандро до сих пор трясло. В Харбин, путешествие, за его счёт — что за извращённый ум мог играться с людьми, как с набитыми ватой куклами… А если начнёт караулить, вновь трогать — знает ведь, где живёт его недопридушенная добыча…       — Нет, — жалко проговорил Сандро, кашлянул от зерновой крошки в новом глотке кофейной гущи.       — Надо было просить сливок, — Яков Михайлович нежно щекотнул ногтём между его пальцев, заставляя против воли улыбнуться. — Не грустите, мне этот типчик тоже не понравился. Следовало поставить его на место, когда он говорил с вами столь уничижительно…       — Я уже всё забыл, — в груди лопнул обруч, самую малость чиркнув по лёгкому. Перевернуть бы чашку, погадать, но половой будет причитать, что скатерть замарали.       — А нам вот плёнку доставили, «Истман Кодак», — радостно сообщил Яков Михайлович. — Съёмки думаю со следующей недели начать, так что готовьте свою обворожительную кузину.       Потянулся опять погладить ладонь, но, как и полагал Сандро, подошёл половой, вероятно, выклянчивать чаевые. И Яков Михайлович едва заметно дрогнул, убрал свою руку на колено. И маленьким, аккуратно обстриженным ногтём при этом ненароком царапнул Сандро по свежему порезу на указательном. На тёмном севрском блюдце незаметной осталась крупинка крови.