Женечка

      — Да спрячьте вы, спрячьте!       Глаза — речная тина, не чета её — ярким, почти изумрудным. Сапожная щётка заместо усов. Хилая шинелишка. Живёт, поди, на грошовое жалование от частных уроков. Мадеры не пил. Ещё одна мышь церковная, охочая до богемного камамбера. Грызун, вылитый. Изголодавшаяся образина — как копчёную ветчинку уплетал!       — Вдруг я филёр? Не боитесь, а, Сливников? — вскинула брови Фиса, но сама себя выдала, порывисто вперившись взглядом в закрытую дверь уборной.       — Ерунда… — поскрёб курносый нос и нервно щёлкнул подтяжкой.       — Вы прятали это в штанах, бесстыдник? — брезгливо удерживалась в пальцах смятая брошюра.       — Нет, чёрт побери! Фиса Сергеевна, спрячьте, — зашептал Сливников, подходя вплотную.       Фиса с усмешкой открыла первую страницу opus parvus.       — «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма…» Вы, марксисты, тоже любите заигрывать со спиритическими штучками?       — Не смейтесь, Фиса Сергеевна. Давайте-ка встретимся завтра в читальне Русского географического общества. Там и поговорим.       — В окружении сочинений Миклухи-Маклая? Да вы романтик, Сливников, — Фиса подошла к зеркалу и принялась выискивать у себя морщины. В забрызганной глади отразилась и насупившаяся крысиная физия.       — У меня там человек. Обсудим всё, только изучите внимательно. Вы — женщина умная, а потому…       — Знаю, что умная, не вы первый мне об этом говорите, — хмыкнула Фиса, пряча брошюру в бисерную сумочку. — Изучу, не сомневайтесь.       Хищно поцеловались. В этом деле Сливников оказался на удивление неплох, да и губы мягкие, репейным маслом, что ль, мазал?       Как аккуратно он гладил короткую волну Фисиных волос, как прижимал к шершавому сукну, а она просовывала руки под расстёгнутые полы и гладила сквозь рубашку сильную грудь с упрямо бьющимся сердцем внутри.       — Ну хорошо, мой пылкий революционер, позволяю проводить меня до экипажа, — милостиво улыбнулась Фиса.       Сливников писал дольником нечто хулиганское и богохульное, что кривило закокаиненные лица, исключая, правда, её, Фисино. Сливников был умён, хоть и непригляден, знал дельные анекдоты про Думу и Николая, а потому человеком являлся как минимум нескучным. Куда уж лучше Алексея.       Что до Мирека… Мирек неделю, как сказывал Фисе Сандро, был в запое, встретил его намедни, говорил, в залитой вином, что кровью, рубашке. Мирековский друг сердешный в Люблине повесился, говорил.       Фиса дружков несносного ляха не помнила, с кем-то пил, с кем-то впрыскивал морфий, вот и все рассказы. Меблирашки тоже забылись, зачумлённые, и щепотью души было жаль прелестную Агату, да и Басю, если на то пошло. Но глядеть на смрадное, больное, заквасившееся оказалось выше Фисиных сил. И можно, наверное можно было бы привезти Агату из этого ада в их квартиру, к котам и какао. Однако Алексей корпел в кабинете над редактированием своего романа о гренадёрах, ласково прервав занятия с милой панночкой. Потому Агату было просто жаль.       Но Мирек загибался в многоликой отраве, а Фиса продолжала жить. Выходила в свет, как одинокая дама полусвета, пока Сливников не налил ей шампанского. Сливнико-о-ов… Нелепая фамилия для стихотворца, позвучнее бы, что там у этих футуристов принято… Стал бы Савелием Голодным, Савелием Бессеребренниковым! Но целовал бы с этакой приятностью Бессеребренников? Нет. Пусть будет Сливниковым.       Губами в губы впилась у экипажа, запряжённого хорошей пегой лошадкой.       — Фиса Сергеевна, помните, в четверг, в полдень. Всё равно ведь время в праздности проведёте.       — Это не ваше дело, Сливников! — крикнула Фиса, уже закрывая дверь.       В экипаже было студёно, но у окошка теплило лицо зимнее белое солнце. Пронеслась замёрзшая Нева с жирными прожилками на сереньком льду, замелькали то запорошенный коленопреклоненный ангел над аттиком Петрикирхе, то потопленный в вывесках торговый дом, облюбовали его и рекламщик Метцель, и «английские шляпы», и «английские барашки с солониной»… Проезжая «Зингер», Фиса щёлкнула крышкой шкатулочки, с наслаждением втянула с алого ногтя белое крошево. Шмыгнула и вдруг закашлялась от поползшей по горлу горечи. Его и так першило последние дни, до кашля, и винить было лучше б негодную коробочку «Явы», лазутчиком проползшую с Малой Арнаутской. Не простуда же это, превращающая человека в варёного слизня…       Откашлялась и легла на сидение, прикрыв глаза. Монотонно трясло, отдаваясь в щеке, и вместо кейфа приходило разжижающее раздражение.

***

      — Фисочка, милая!       Только вошла в его кабинет, как встрепенулся подстреленным зайцем. Отложил ножик для резки бумаги, так нелепо застывший в узловатых пальцах. Не зарежет ведь, неверную… Кишка тонка. Усеянные пухлым почерком, вокруг Алексея высились сугробы листов.       — Где же ты была? — взгляд блуждающий и потухший. — С… С ним, да?       Алексей и его младенческая ревность. До тошноты умильно. Фиса опустилась в кресло, картинно сбросив с плеч шаль, и несколько раз постучала ногтём по подлокотнику.       — С кем это — с ним, мой ретивый Отелло?       — С этим развратником Квятковским! Фисочка, я признаю, дочь у него чудесная, но сам он блудник, каких поискать! Он искуситель! Неужели ты снова была с ним?       — С чего ты решил? — Фиса подняла бровь. — Мирослав Эмильевич который день во хмелю, а я, поверь, брезгую. Или в твоих глазах я совсем падшая женщина?       Алексей облизал губы, отвёл глаза, а потом пал перед ней на колени и схватил за руку.       — Я должен был с тобой заговорить про это. Ты до сих пор моя Мадонна, но как же отдалилась от меня! Нет, не подумай, что жестоко тебя упрекаю, но мне страшно от мысли, что ты меня покинешь!       — Не бойся, — Фиса милостиво погладила Алексея по затылку. — Никуда я от тебя не денусь. С паном Квятковским, коли сойдёмся, в первый же день друг дружку поубиваем. А я пока хочу жить, Алексей, пусть даже в этом ретроградном мирке. Занятно лишь таскать конфекты из серванта, а уж наесться ими до смерти — мечта воистину мазохистская.       — Но почему ты выбрала его? — словно не слыша, стенал муженёк. — Польского бунтовщика, разнузданного пройдоху! Видно, прав был батюшка, у ляхов нечестивость в крови. Необузданное, неблагодарное племя! Даже язык их создан будто бы в насмешку над русским. Знаешь же, как будет «красота» по-польски? «Урода»!       Фиса расхохоталась.       — И что ж им делать, придумать лично угодный тебе язык?       — Фисочка, опять ты смеёшься…       Жалкое… Жал-ко-е. Вот если б глуховатое Сливниковское «не смейтесь», тогда б смеялась в два раза тише. Алексей смотрел на неё совершенно по-щенячьи, чем провоцировал дать ему подзатыльник.       — Никуда я от тебя не уйду, — повторила Фиса, выуживая из портсигара пахитоску. — Мы поклялись быть вместе и в горе, и в радости, а смерть, быть может, разлучит нас очень скоро. Взорвётся ядро над миром. Поэтому я с тобой связана, глупый мой Алёша, цепями неразрывными связана.       Алексей кашлянул, отпрянул от неё, когда наклонилась поцеловать пухлые губы.       — Опять ты за своё… А я верю, что мы будем! Лишь бы ты была счастлива… Лишь бы была со мною… У меня ведь только Надинька осталась, да и та в Воронеже. А у тебя никого, Фисочка, неужели, я не смог тебе стать близким, твоей плотью и кровью?       Фиса глотнула дыма в лёгкие и выдохнула облачко в растерянное мужнино лицо.       — Уже и это себе присвоил, дурачок. Люди не могут принадлежать друг другу, как столовый гарнитур. Я — твоя жена, ты — мой муж, так и будет. Но мы — не единое целое. Ты уж прости, бываю груба, но говорю правду.       Алексей наконец дал себя поцеловать. Почти не двигались его губы, и Фиса больше утешала нерадивого муженька, одним пальцем припечатывая к коже его слезинки.       — Я не люблю Квятковского. Тебя же… Не знаю. Не скажу, — шептала Фиса ему в щёку и мечтала в мыслях запереться в своём будуаре, вновь вдохнуть марафета.

***

      Вдохнулось белое крошево, запито было осадком от красной «Вдовушки». Вроде попершило немного в горле, но это ничего, ничего… Фиса легла на ковёр, раскинув руки. Пол медленно удалялся под ней вместе с досками, персидскими загогулинами, крошками съеденного вчера курабье. Закрылись тяжёлые веки…       И вспомнилось опять дурное, гатчинское, юное, до стыда скверное…       …Как искрящиеся в солнечных лучах, над прудом аэропланчиками летали стрекозы, как дребезжала в раскинувшейся вишне рыжая сойка. Как полуденный зной постепенно затихал, вначале исподволь, а затем уверенно, и как лихо в него вплетался свежий ветерок. И в воде цвела подобная речному клеверу ряска, и стояли на якорях хрупкие беленькие кувшинки в окружении глянцевых блюдец-листьев…       Алексей, вероятно, считал, что он на удивление поэтичен. На деле же, пачкая новые брюки, елозил коленями на мосточке, как пред алтарём, и нёс отборнейшую чушь, на какую только способны пылко влюблённые. Пел про Фисину лебединую шею, подобную молоку кожу, глаза-изумруды, про то, как прекрасна она, разнеженная, под ласковым дневным солнцем, как изящен стан её в шёлковой белой блузе, как верным псом готов лежать подле неё и ждать её руки.       Алексей загораживал солнце и мешал читать Рембо. Сборничек был в оригинале, а потому Фиса силилась вспомнить уроки французского, уже минут десять гадая, что означает таинственное «Ithyphalliques».       Отведя зонтик и будто ненароком легонько стукнув Алексея по макушке, прервала его оду и вопросительно ткнула ногтём в загадочное слово.       — И-итифаллический, — проронил и густо покраснел: — Ф-Фисочка, что за разнузданность ты читаешь?       — Это стихи, Алексей. Стихи прекрасные, — Фиса начала злиться. — Ты объяснишь мне или нет?       — «Итифаллический» значит, гм, имеющий, ох, извини меня за выражение, фаллос. То есть…       Фиса звонко рассмеялась и играючи стукнула Алексея по лбу, на этот раз книжным корешком.       — Знаю, что это, не утруждай себя. А то расцвёл, как роза майская…       …Нет, форменный дурак! Нет такому прощения! Но и не уйти, не сбежать — куда, навстречу нищете и вечно задурманенной туше? Ковёр стал колюч и вонюч. Фиса молнией встала, откупорила флакон своих туберозных духов и разлила на бордово-жёлтый ворс. Уткнулась в него носом — пахло душно и усыпляюще, как хлороформ. Сплюнула, потёрла виски и, приподнявшись, уткнулась в бортик кровати, застонав. Виделся Мирек, дрыгал ногами, дёргался в петле над самым потолком. Рядом с раздражёнными больными глазами рыдала Агата. Бася мёртвой валялась на изгвазданном бурыми красками полотне. Мирек, Мирек… Вывалившийся язык, закатившиеся до синюшных белков глаза. Посинели и губы, что целовали со звериной страстью…       Фиса, шатаясь, приподнялась.       — Мирек, идиот, неужто сдохнешь ты, как последняя скотина? — ругнулась в тишине.       С непривычной бодростью вскочила, выбежала в коридор.       — Где моё манто, Дарья?       Несуразное создание бросилось к ней с нюхательной солью и утешениями.       — Неси манто, дура! — прикрикнула Фиса.       Спокойнее не стало даже, когда под пальцами оказался мягкий песцовый мех. Жаркую голову вело на Литейный.

***

      Не менее дурная меблирашковская прислуга натёрла пол канифолью так, что Фиса чуть не поскользнулась. Но взбежала как-то на четвёртый этаж, застучала сначала к Сандро, не спи, гнилой недоучка! Гнались мысли, где синюшное лицо удавленника. Дверь плыла, а ведь успокоился, казалось, захиревший рассудок ещё в экипаже, сосредотачивался же взгляд на забытой кем-то крышке от нарзана.       Сандро отпер не сразу, а как отпер — шарахнулся, словно от пришедшей смерти.       — Фиса! Почему так поздно? — плечи его дрожали.       — Что с Миреком? Всё пьёт? — без обиняков спросила.       — А… — Сандро потёр близорукие заспанные глаза. — Нет. Вчера видел трезвого. Рисовать вдруг взялся — представляешь? Намалевал намедни нечто. По лестнице бегал возбуждённый и гордый. Страшно за его домашних…       Фиса едва удержалась, чтоб не сползти на пол. В горле прозвучало короткое и гадкое. Закрыла глаза руками. Живой, мерзавец!       — Я… Собственно, не к тебе. Спи дальше, — рассеянно проговорила Фиса, скользнув пальцами по щеке Сандро.       Не оборачиваясь, поспешила вниз по лестнице.       Если дома Бася с Агатой… Плевать. Они поймут. Даже, если прямо обо всём скажет. Просто будет больно. Звонок заходился визгом, и казалось, что за спиной вот-вот возникнут мрачные молодцы из похоронного бюро.       Открывай же, открывай…       Фиса смяла рукой воротник платья. Где-то слева зашлось младенческим плачем, громыхнуло то ли тазом, то ли кастрюлей. Не сдержалась, остервенело забарабанила в дверь.       Едва отпрянула, потому как толкнулась вовнутрь бездна, пропахшая масляными красками. Прищуренно на Фису смотрел уставший, помятый, но — живой, живой! — Мирек.       — Кошка, ты сошла с ума, — слабо ухмыльнулся он, убирая со лба распушившуюся чернявую прядь.       Глаза прошиты красными полосками, губы обветренные и скулы на исхудавшем лице совсем фресковые, выведенные тёмной темперой.       Не говоря ни слова, Фиса метнулась к Миреку, ногой захлопнув дверь, втянула в переднюю, прижала к вороху одежды, свально облепившей крючки. Утопая в жёсткой шубе, Басиной, наверное, и как бы не из псины, целовала его, щипала, кусалась, бранила: «бесстыжая дрань, бездушник»…       Её жадно хватали за бёдра и грудь, шершавые, немного склеенные будто пальцы залезли под корсаж, стискивали, и разгоралось внутри, уносило огненным штормовым прибоем.       — Где же… Где же твои? — с придыханием спрашивала Фиса.       Любуйтесь-ка, картинная галерея, перфоманс, пощёчина общественному вкусу!       — От греха подальше ушли на ночь к пани Эве, — ответил Мирек после смачного поцелуя в шею. — Агатку слишком пугает мой новый шедевр.       — В этот раз ты отдал ему слишком много здоровья, — прошептала, нежа в пальцах его упрямую прядь. — Даже хочется прерваться и взглянуть.       Говорить сочувствия, извиняться за то, что бросила в беде — надо ли? На-адо ли-и, если так прижимает к себе, изголодавшийся!       В мастерской сразу приметился «шедевр», ослепил глаза своей кровавостью, мешались красный, алый, багряный и чёрте что ещё. Вытянутая небритая морда, изломанный овал с сочащейся лучами щетиной, длинные запятнанные зубы, в коих были прикушены девятка червей и трефовый туз. И глаза, опиумные, налитые агонизирующим отчаянием. Фиса хотела было сказать со своей злой иронией, что в первом классе гимназии рисовала лучше, но увидела вдруг жирную удавку, перехватывающую тростиночную шею порожденья.       — «Картёжник». Вот так просто, — тихо проговорил за спиной Мирек. — Конраду бы понравилось, холера, я уверен!..       На полу заметились неоттёртые следы масляной крови. Жгучий жар поднялся выше. Фиса рывком потёрла виски и, не оборачиваясь, протянула:       — Смотреть и терзаться…       — Вовсе нет, — возразил Мирек. — На неё уже нашёлся покупатель. Эксцентричный старикашка-коллекционер, дьявольски богат и дьявольски безумен.       — А ты опять напьёшься, как продашь. Знаю-знаю…       — Брось, Фиска. Я выплеснул своё горе. Вон оно, полыхает, застывшее. А, между прочим, присмотрелась мне квартирка в новом доме. Который с башнями, на Каменноостровском.       Фиса повернулась к нему с вернувшейся непринуждённостью.       — Это розенштейновский замок, что ли? Так он же недостроен.       — Но там уже живут многие богемные деятели. Сладкоголосый Давыдов, например.       — Не выношу его. Надеюсь, тебе попадётся квартирка не рядом с его распевками, — фыркнула Фиса.       Рассмеялись. А потом выдвинулся ящик, вдохнули и, не давая себя друг дружке раздевать, засуетились с крючками, шнурками, пуговицами. Кожа к коже, бьющие до скорых сизых пятен локти и колени, мягкие только кончики носов, и щёки, и губы, и…       Мирек, негодник, не дав себя оседлать, ловко перевернул Фису на живот и, потянувшись, как показалось, за мануфактуркой, велел немного подождать.       Что-то холодное и мягкое коснулось спины, прошлось вдоль позвоночника, оставляя липкий след. Не удержавшись, Фиса повернула голову и увидела в руках Мирека тонкую беличью кисть и баночку синей гуаши. Взгляд у него был хитрющим.       — Что, чёрт побери, ты делаешь? — дёрнулась, однако с софы не слезла.       — Творю, — усмехнулся Мирек и, надавив ей на затылок, заставил уткнуться обратно в валик подушки.       — Сволочь, — беззлобно пробурчала Фиса.       Злость растворялась в ней с каждым прикосновением прохладной кисточки. Мирек водил по её спине чуть щекотно, вырисовывая, как на полотне, некие загадочные узоры. Кончик кисточки обводил позвонки, прорисовывая косточки, и от этого бежали по коже мурашки, в голове же с пульсацией покалывало.       «Отмоюсь, нестрашно», — совсем уж подобрела разомлевшая Фиса.       Мирек тем временем отложил кисточку, запустил в баночку пальцы и принялся, массируя затёкшие плечи и переходя к лопаткам, вырисовывать на Фисиной спине штормовое море.       — Господи…       Пальцы, грубые, синие-синие, пачкающие тело и душу. Прошёлся полукружьями ногтей вдоль позвоночника — не сдержалась, рвано задышала, срываясь на тихие стоны. Потянулась за поцелуем, получила жирный мазок краской по губам, разозлилась, в неравной борьбе замарала всё покрывало, но отобрала злосчастную баночку, зачерпнула синего и хлопнула Мирека ладонью по лицу. Тут же размазала губами краску, был у неё вяжущий привкус и терпкий задорный запах. Одуревшие, целовались, Фисина голова билась о подушку, синие пятна покрывали их клеймами, но есть ли дело до жалкой, мясной и костистой оболочки, когда сношают, кажется, саму душу. Зажимают грудь, терзают сосцы, кусают под ключицей. Лилит и Сатана, сжирающая геенна, но славно, славно, и жить бы такой, и не знать изнеможения, и быть податливой и ядовитой. Живы. Живы, но мертвы.

***

      — Что, Алексей, будешь просить Синод о разводе?       Раскалялась вьюшка в белой голландской печке, увитой вылепленными розочками. Смердели зелёно-коричневые корешки мужниных талмудов, ветхость мешалась с дымом. Со шкафа блестел треугольным сколом на скуле бюст Сумарокова. И стопки, стопки, стопки — нескончаемые, оскверненные бульварным романчиком, где пустоголовая Варенька потчевала вареньецем своего страдальца-корнета.       Поздний рассвет с трудом розовел сквозь пегие тучи, в Кузнечном потухали фонари, бились, как бокалы тостующих богов, колокола собора Владимирской Богоматери, и не было дела никому до четы Горецких, где погибал в унынии достопочтенный муж.       — Ты ушла от меня, в ночь… Снова… — поникнув головой, проронил Алексей.       — Думается, ты должен быть ему благодарен, — отозвалась Фиса. — Из-за него я не уйду от тебя насовсем.       Щёки у Алексея расцвели каприфолью.       — Как же… Но я ведь, я не могу так боле!.. Я измучился, Фисочка. Вчера сидел, ждал тебя, мозолил глазами свои строчки. Как не хотел читать это вслух, и когда один был… Помнишь, жену поручика Хрулёва, сослуживца Ольхова? Агнессу, с вороновыми волосами?       — Нас не представляли, — развеселившись, усмехнулась Фиса, но к чему клонит муженёк, так и не поняла.       — Это из моего романа. Она была неверна Хрулёву, когда он брал Измаил, увлеклась заезжим итальянским актёром. Вот, послушай, прошу, — зашуршали под узловатыми пальцами листы, и Алексей скорбно прочёл: — «Агнесса, подобно хищной птице, метнула свой разъярённый взгляд на понурившего голову Хрулёва. Он со смирением выслушивал жестокие, бьющие в самое его израненное сердце слова о том, как итальянец дарил ей розы и целовал ладони под сенью белоснежных яблонь. И больно было добросердечному поручику, и совестно, словно сам он согрешил столь ужасно. Но вместо готовых сорваться с губ упрёков, он лишь промолвил, прижав к груди не ведающую, что творит, Агнессу: «Я прощаю тебя…»       Пахитоска яростно затушилась прямо о столешницу. Фиса пружиной вскочила, подбежала к Алексею, вырвала листы. Строчки прыгали перед глазами, сменялась страница за страницей, и везде по ним, окружённая нравоучительной патокой, расползлась «Агнесса, Агнесса, Агнесса»… Кусая губы, Фиса молча стояла, сминая в пальцах уголки листов, а потом со страстным гневом метнулась к печке. Отлетела вьюшка, да что тот жар, кусает мгновение!.. Рыжий огонь с тонкой синеватой каёмочкой разжижал дух замшелого кабинета, плыло рассеянное марево. Фиса поднесла к зёву первый лист.       — Фисочка, побойся Бога! — Алексей опрокинул стул, да так и замер, словно перед народоволкой с нитроглицериновым снарядом.       — Сам-то каков, салонный сплетник! — с ласковым спокойствием журила Фиса, поигрывая кончиком листа с пухло выведенными «Агнессами» перед самым пламенем. — Сейчас здесь будет тепло и светло. Да будет свет!       — Фиса! Я писал его два года! — в отчаянии вскричал Алексей.       Но огонёк уже схватился за первую «Агнессу», копчёно-чёрное изящно пошло по бумаге, обгладывало с аппетитом, и мельчал листок в Фисиных руках.       — Сентиментальные господа и дамы будут гадать — что же было в таинственном, изничтоженном романчике Гоголя времён мирового заката, — невозмутимо продолжила Фиса, но грудь её тяжело поднималась, пальцы подрагивали. — Хотя нет, ядро разорвётся, и не будет ничего и никого. Позволь же несчастным людям последние свои дни прожить без твоей добродетельной морали. Да и какая мораль — сплошное лицемерие! Высмеять меня решил, публично высечь?       Фиса с ожесточением закинула в печку оставшиеся листки, Алексей, боясь обжечься, стоял, побелевший, поодаль. Поднялась, оправила платье и хищно приблизилась к муженьку, оставила пальцем сажной мазок на его щеке.       — Много у тебя ещё «Агнесс»? Я сожгла всего шесть листов, неужто нам придётся быть тут в чадном изморе? Сколько у тебя их? Четыреста, пятьсот?       Цепко ухватила рыжеватую прядь у самой шеи, накрутила, потянула, и Алексей застонал.       — Я виноват, виноват! Фисочка, прошу! Это была одна сцена, всего одна! Я грешен, злился на тебя, когда ты всю ночь, где-то… Не губи, молю, я не буду ничего переписывать про Агнессу! Как её и не было… Но роман!       — Агнессу, как ведьму, сожгли на костре, — фыркнула Фиса и, отпустив Алексея, выдохнула: — Я не буду, конечно, твоим цензором, вот ещё — корпеть над подобной чушью! Но, если вдруг… Прознаю хоть об одном пассаже о неверной жене этого твоего Хрулёва — со света сживу!       Хлопнула дверь, наотмашь ударенная об косяк. Паркет пульсировал под ногами, раннее зимнее утро застенчиво освещало полуослепший коридор. Всхлипы из кабинета отражались эхом от всего: от гобелена с васнецовским Иваном-Царевичем на волке, косящем ворсистым глазом, от бархатной клетчатой оттоманки, потупившегося истукана-Дарьи. А боги всё тостовали, или это уже звенело серое небо, сливаясь в какофоническое безобразие с клаксоном какого-то автомобиля…       Только оказавшись в своей комнате, Фиса нырнула ладонью в сумочку в поисках заветной шкатулки, но наткнулась на смятое, где-то уже рваное. Затаскался и засалился, как рекламный буклет, «Манифест коммунистической партии». Сливников, дьявол! Сегодня же в читальне назначил встречу!       Чувствуя себя гимназисткой, выцепляющей упрямые параграфы из учебника за пять минут до урока, Фиса бегло пролистала брошюру.       Патриции, мануфактура, буржуазия, капиталисты, реакционный социализм… Слова знакомые, причём, давнишние, постепенно складывались в неутешительную картину. Пролетариат явственно метил на нагретые места, чтобы разрушать ведомое и создавать неведомое. Фиса слышала отголоски страшного девятьсот пятого, да и ранее было, просто не осознавалось, юной и беспечной. В либеральном женском кружке, который развалился за два месяца, тоже поговаривали о том, что пора бы облегчить долю рабочих и крестьян, позволить фабричным создавать профсоюзы, превратить деревенскую нищету в процветающих фермеров. Но мало кто из дам решался заявить о том, что нужно разрушить гниющую заживо империю для хоть какого-то подобия благостности, тогда ещё уповали на Николая, верили в конституционную монархию.       Но Маркс, немецкий затейник… Клеймил капиталистов почём зря, призывал отнять у них власть и нажитое. Фисе вспомнился Зайковский, ведь до обморока, бедняга, пытался спасти своих рабочих — на минуточку! — чуть его не растерзавших! Вот и вся благодарность, господа, гхм, товарищи хорошие! Не его вина, что фабрика сгорела да работница сварилась. И человек он честный, добросердечный, безумно влюблённый в Эжени. Не терзающий тело и душу. Но что хотят они — прийти и отобрать! Фису ощутимо пробрало. С ней товарищи социалисты точно не станут миндальничать, глянут на белые, незамозоленные ладони, вперят взгляд в закокаиненные ноздри — вдобавок Алексей, жёнушка монархиста, достаточно для ножа гильотины!       Или же… Хорошо всё только на бумаге, даже такой, сальной и измятой. Элита всегда будет, будут патриции в золотых сандалиях, человек не может иначе, опьянённый сваленным богатством. Каждый, каждый ведь порочен, каждый лгун и лицемер, просто кто-то хорошо умеет заворачиваться в драпировку.       Сливников, гадина! С нарастающим злобненьким азартом Фиса скомкала «Манифест» обратно в сумочку и принялась подводить губы французской палочкой.

***

      — Знаете, Сливников, мне одно понравилось: про золотые яблоки и водку. Маркс мог бы быть поэтом…       Сидели за квадратным столом под треугольной лампой. Выверенные формы, как у возводивших египетские пирамиды рабов. Миклухи-Маклая не было, корешки вокруг поистёрлись, но были припечатаны заунывными терминами. Кем же был Сливниковский «человек»? Поломойщиком, буфетчиком? А, неважно. Для блезиру взяли что-то про флору и фауну Мексики, раскрыв книгу на статье о мескалиновых кактусах.       — Это единственное, что вы запомнили, Фиса Сергеевна? — нахмурился меж тем Сливников. — Или опять смеётесь надо мной?       — Что вы, — грубовато отозвалась Фиса. — Напротив, меня премного заинтересовала ваша брошюрка. Скажите мне только, почему вы себя же называете утопистами? Нет, идея о разрушении семьи хороша, я не спорю, но остальное… Вы — как нынешние Томасы Моры.       Вытянутое лицо Сливникова осталось невозмутимым, лишь краешек губ скривился.       — Утопия бывает вполне достижима, ежели приложить значительные усилия. Как минимум, мы давно прекратили поклоняться духам и приносить им в жертву невинных. Исчезла инквизиция. «Продвинутые» слои общества который век твердят о свободе, деланно угождая им, Александр Второй даже создал видимость освобождения крестьян. Но сейчас нам надо переболеть этими некогда недурными, но теперь бесполезными либеральными чаяньями. Маркс прав, Фиса Сергеевна. Пролетариат близок к тому, чтобы взять своё и скинуть капиталистов. Слышали, вчера была очередная стачка на заводе «Вулкан», что на Ждановке? Это лишь вопрос времени. Хорошо-хорошо, объясню проще. Совсем недавно полёты по небу нам казались сказкой, телефон был бредом идеофреника. Но они появились столь быстро, столь стремительно на рельсах прогресса, что жутко помыслить! Так что всё достижимо, Фиса Сергеевна. В том числе и социализм. Прежний мир будет пылать в огне, и мы должны быть достаточно сильными и ответственными…       — Я не в таком хочу гореть огне. Я желаю в страстном, — ухмыльнулась Фиса, ногтём щёлкнув Сливниковскую кисть. — Сказать по правде, я вам не верю и, тем более, не гожусь в валькирии пролетариата. Я, собственно, пришла за тем, чтоб разорвать нашу связь…       Сливников заметно вспыхнул. Захлопнул книгу, скользнул по Фисиному лицу речной тиной и полушёпотом, косясь на мундирного студента поодаль, обложенного литературой, отчеканил:       — Я надеялся, что вы не такая. А вы лишь ветреная светская дамочка. Что ж, я усвою этот урок. Придёт час, и вы тоже осознаете, как ошиблись. Прощайте, Фиса Сергеевна.       Вздёрнув подбородок, Сливников зашагал к выходу. Фиса, конечно, не погналась за ним. Спросила смущённого студента, видел ли он творения Джорджа Альберта Смита, затем, накрыв шалью со всей его чубатой головой, поцеловала с укусом и, смеясь, вальяжно удалилась по пустому коридору. Уж лучше б Сливников был спиритистом, думалось, когда натягивала ажурные перчатки в гардеробной.

***

      Кованая люстра, средневековый обруч с имитацией свеч, навевала мысли о трактире для лихих наёмников. Здесь же, среди тяжёлых чёрных обоев с витиеватым орнаментом, нарочно гнутой мебели, попугайской клетки в рост человека с чучелом ворона на жерди, она беспомощно бликовала, смущённая своей чужеродностью. Не лучше было и ворону с красными каменьями вместо глаз — глядеть на праздно напивающуюся публику, разодетую в парчу, бархат, кружева, горящую колье, кольцами, тиарами, инкрустированными эгретками…       «Не хватает пальм в кадках, они бы, гордые, точно пробили б крышу, как у Гаршина», — думала Фиса, вполуха слушая щебетавшую Нелли.       Неделю назад, на закате февраля, Мирек въехал в Дом с башнями, и уже вовсю хвастался, как быстро и ловко сумел всё провернуть. И не подумаешь, что мучился белой горячкой всего месяц назад в захиревших меблирашках. В гостиной набилось человек пятьдесят, казалось, весь декадентский свет Петербурга. Под туруньским готическим десюдепортом, как в раме, декламировал что-то высоченный Маяковский, сверкая зрачками в карих райках и желтея блузой, а дамы очарованно вздыхали, хлопали, одна даже бросила ему свою влажную перчатку. На месте Мирека Фиса бы взревновала, но тот по-прежнему чванливо, по-хозяйски бахвалился то перед одним гостем, то перед другим.       Нелли, вроде бы, пела жалобную песню о том, как трагично рассталась со своим композитором и теперь в поисках нового кавалера, который будет дарить тонко пахнущие пионы и не будет ревновать. Про свой разрыв со Сливниковым Фиса промолчала. Делиться с болтливой глупой курицей — что за блажь! Узнай обо всём Мирек — нестрашно, конечно, будто она о нём не знает… Но давно сгорел в пламенном огне камина «Манифест коммунистической партии», ведь сжигают же прокламации товарищи революционеры при возможной облаве. Идеи Маркса продолжали гулять по миру, переходя из рук в руки, думалось, однако Агнесса была уничтожена раз и навсегда. Пролистала всё же накануне гренадёрский роман с сахарным названием «Во имя Родины и любви», разошедшийся приятным для Алексея тиражом, и убедилась окончательно: ведьма сожжена.       Перед тем, как поехать на вечер, с муженьком снова разругалась. Высмеяла его идею наконец воплотить новый головокружительный сюжет о Русско-американской кампании. Алексей узрел великую любовь в байке о том, как пылкий граф соблазнил малолетнюю губернаторскую дочку, а затем бросил её, отчалив обратно в дремучую Россию и умерев. Фиса деланно поражалась наивности Алексея и пошлости истории, отпускала резкие комментарии, а муженёк доказывал, что граф обязательно бы вернулся к любимой, да-да!       Презрение и злоба облепляли, холодными руками хватали сквозь такое же облепляющее платье, где змеились кольчужные бронзовые узоры на серебре, где на груди путались нитки бус, и кололо, отдавая в ноздри. Плечи голые, а какой-то негодник приоткрыл окно, в ночь, непривычно тёплую для февраля, но всё-таки оставившую холод для острастки. Плечи смущали Басю, неприкаяннее чучела ворона стоящую в углу в глухом коричневом платье, с прежним синявкиным узлом на затылке. Фису она встретила с грустной вежливостью, перебросились парой слов о новом доме, но больно уж раздражало Басино извечное коверкание слов.       Зато Агата была от платья Фисы в восторге, улыбалась, хоть порой и ловился на себе её пристальный вопросительный взгляд. Девчонка проводила Фису в свою комнату, расписанную Миреком не в пример ярко и свежо, но без открыточной умильности. По голубым стенам летали птицы, живые, не мертвецы, с тонкими клювами, пытливыми глазами и разноцветными перьями.       — Почему же Мирослав Эмильевич не пишет в реализме? У него это выходит куда лучше, — улыбнулась Фиса, когда сидели с Агатой на мягкой кровати. За стеной негромко гудели шаманские завывания из граммофона.       — Наверное, хочет, чтобы его запомнили, — Агата крутила в руках ластик с зайчиком на боку. — Но я этого не понимаю.       — Упрямая претенциозность. Ничего, мода изменчива, она умеет возвращаться. Вот увидишь — твой отец ещё примется рисовать мишек в лесу.       — Но это же картина Шишкина, — засмеялась Агата. — Нет, я бы хотел, чтобы он написал ваших котов. Но он редко пишет с натуры.       Фиса доверительно взглянула на девчонку.       — Это была бы сцена! Мирославу Эмильевичу в этом случае стоит переодеть свой чёрный костюм, а то бессовестно вываляется в шерсти!       Голос Агаты звенел, и вправду, что ли, ожила после отцовского запоя? Гордое, всегда немного печальное её лицо утратило болезненную бледность, подобную той, что не слезала с Баси. Агата не безнадёжна, пройдёт несколько лет — и сможет вырваться к лучшей жизни. Как Фиса когда-то. Лишь бы не достался девчонке такой тюфяк, как Алексей.       Вернулись с Агатой в гостиную. Гости пытались подражать залихватской польской пляске, ведь разгоряченный Мирек поставил пластинку с чем-то народным, где различались лишь слова «червоны ягОды» и та самая «урода».       — Почему же у вас так обозвана «красота»? — спросила Мирека, стоя около него на светском расстоянии.       — Но, кошка, откуда мне знать подобные лингвистические нюансы? У нас и ваше «забыть» будет zapomnieć.       — Польша — как страна, где все ходят на головах, — повела бровью Фиса.       Мирек едко усмехнулся.       — Хорошо ты сказала — страна. Веришь, значит, что поляки будут свободны?       — Говорите крамольные разговоры, шановний пан! Но здесь все свои, а потому да, верю. Прошла эпоха закабалённых народов. Многие судачат о большой войне.       — Она будет, — Мирек крепко сжал ножку бокала, стали меньше и скрытнее маленькие глаза. — Ты слышала о Пилсудском?       Фиса отпила вина, скривила рот.       — Может, и слышала. И что?       — Старик-революционер создал Стрелецкий союз. Чарек в письме сказывал мне, что Пилсудский стягивает как восточных, так и западных поляков. Писал, что талантливые это молодчики, у Чарека самого сын стрельцом стал, нашёл себе дружка из Львова. Раздербаненная Польша сближается сумасшедшими темпами, война — чудовищная мясорубка по прихоти имперских выскочек, однако ситуацией нам воспользоваться легче лёгкого. Оторвать свой кусок, пока труп не начал разлагаться.       — Хочешь присоединиться к братии этого Пилсудского? — недоверчиво спросила Фиса.       — Я питаю неприязнь к убийству, Фиска, — заметил Мирек. — Могу рисовать агитационные плакаты, помогать раненым, однако накалывать кого-то на штык — увольте. В этом нет азарта, если только ты не последний отморозок. Но душой я весь с польским народом.       — Как бы не стало это новым утром стрелецкой казни, — протянула Фиса. — Кликни свою француженку, пусть подольёт мне вина.       Какая-то белобрысая Элен, нанятая Миреком молоденькая горничная, с высокими бёдрами и остреньким носиком, степенно подошла и, подобострастно растягивая губы, откупорила новую бутылку «Шато».       — Нам повезёт, — вполголоса выронил Мирек, стоило Элен удалиться. — Когда-нибудь, да повезёт, холера! Может, я уже буду развалиной, но Агатка непременно застанет.       — Это будет предел её романтических мечтаний, — с сарказмом проговорила Фиса. — Что ж, давайте, Мирослав Эмильевич, ещё раз за свободную Польшу!       Когда звякнули пузатые бокалы, Фиса наклонилась чуть ближе и услышала:       — Послезавтра приходи в девять, кошка. Кое-то грядёт.       Фиса мельком бросила взгляд на притихшую в своём уголке Басю, и улыбка стала хищнее.

***

      Скверно, скверно! Близился март, но снег не таял, смешанный с навозом, кашей лежал на Кузнечном, перебивая даже тёплый запах свежих багетов из булочной Вайсса. Фиса захлопнула форточку, выкинув из неё надтреснутую склянку, заломила руки и взвыла. Кокаин кончился, предатель! На Зверинскую, смотреть из-под ресниц на аптекаря!       — Фисочка, у меня для тебя новость! — грузная фигура Алексея нечаянно преградила ей путь в переднюю.       — Ну, что ещё? — нетерпеливо шикнула на него Фиса.       — Я получил первую выручку за роман. Деньги хорошие. У меня появилась шальная мысль, думаю, тебе понравится. Не могу без натуры творить. Даже Измаил зарисовал, когда мы на море в Одессу ездили, помнишь? Я много читал о Форт-Россе, но так желаю увидеть его воочию! А если найдутся родственники Марии Консепсьон, это ж какое счастье будет! Фисочка, я подумываю отправиться в Сан-Франциско!       Фисины глаза загорелись. Забылся даже кокаин.       — И не будешь даже тосковать по Родине, как обычно? Поразительно! Когда же?       — Я должен всё обдумать, — мялся Алексей. — Конечно, это будет тяжкая разлука, но Калифорния сохранила русский след, русский дух наших путешественников! Я не думаю, что поездка будет долгой, но до лета хочу всё спланировать. Наверное, это сделает тебя счастливой, Фисочка. Ведь ты так любишь дальние поездки…       Сан-Франциско, Америка… У Фисы торжественно забилось сердце, с жаром она поцеловала Алексея.       — Это замечательно, дорогой мой! Наконец-то от твоих вирш есть толк!       Опьянённый разум несло скорее к морозу, зашагать быстро-быстро, может, поймать пролётку только на полпути, а до этого идти, представлять дышащую свободой Америку, прогрессивные общества, наверняка ни чета местным потёмкинским деревенькам, высоченные сияющие дома, самые модные магазины… И огни, ночные огни кабаре и баров, и вокруг — представьте! — нет тошнотворного упоения издыхающей Империей, дотошных жандармов и цензоров, ретроградов-моралистов… Там снимают будоражащие рассудок фильмы, играет джаз…       Фиса не заметила, как вышла на стык Невского и Литейного, увидела те самые меблирашки напротив «Палкина», над мебельным магазинчиком Осипова. Пустые окна на третьем этаже, кончилась дрянная эпоха! Разве что Сандро так и вздыхал этажом выше.       Отсохло, умершее! Неужели… Свобода, захлебнуться где можно, сделав один вдох! Разве что, Мирек… Но он поймёт. Мирек всё понимает. Она будет высылать ему открытки с Маркет Стрит и писать короткие вожделения.

***

      Свальный грех начался просто. Парочки принялись спариваться, в первый час постепенно, накуренные и омарафетченные, затем пошло страстной волной по гостиной, где позавчера слушали Маяковского и шаманские завывания. Сейчас же стали совсем дикими, не нужными оказались никакие светские развлечения, достаточно было одной игры, где слизывали сливки с тел друг друга и подцепляли языком виноградины из самых порочных человеческих изгибов. Даже в углу, где позавчера стояла бледная Бася, ныне кто-то кого-то яро драл.       Элен сначала кусала губы, вытирала потные ладони о передник, но затем ответила Миреку, дёрнувшему ее за чёлку и облобызавшему. Фиса уже успела к тому времени изнурить кичливейшего из ляхов, оставив несколько налитых кровью пятен и полос на его груди, дважды запачкали ковёр. Внизу живота ныло, в воздухе пахло солёно и густо, как может только пахнуть от сношающихся тел. Мирек, тем временем, уже поставил хихикающую Элен на четвереньки, дал ей выпить абсента из своей ладони.       Фиса схватилась за лоб, встала. Она сказала, конечно, сказала ему ещё в дверях о своём вероятном вояже, но скомкалось, вынюхал Мирек уже прилично, а потому смялось, затерялось, проронил на откровение возбуждённой Фисы одно «ты свободная женщина, кошка». Если прямо в момент хочется сбросить на Мирека и кретинку-горничную трактирную люстру, то как же, как же она сможет спокойно слать ему открытки, будет ведь драть десятки таких Элен в её отсутствие… Фису затрясло. Голые тела мешались грязной селью перед глазами. Откашлявшись, поспешила прочь, Мирек и не заметил, скотина.       Приводя себя в порядок, разбила в ванной флакон духов, душно прорвалась тубероза, и в бессильном гневе захотелось разбить и зеркало, отражающее сероватое лицо с ввалившимися щеками и ссохшимися губами. На беду. Но вдруг несчастье перейдет и к ней? Фиса отвернулась от отражения, прополоскала горло и, вцепившись в раковину, зарыдала.

***

      Не помнилось, сколько проспала. Снился то просыпающийся сквозь пальцы порошок, то отвратные конфузы во время сношений, то опоздание на пароход до Сан-Франциско. И Фиса металась, кусала подушку, думая, что это Мирековская физия. Слишком явственно, слишком осязаемо, чтобы потом, по какой-то милости, наконец выбраться, проснуться с больной головой и свинцовыми веками.       Кокаин-кокаин-кокаин… Стучало в висках. Фиса тщетно пыталась нащупать шкатулку под подушкой, однако нервные пальцы ловили пустоту. Горло терзала сухость. Как добралась до дома, не помнила, только плывущие фонари и пронизывающий холод. Говорила ли с Алексеем — тайна. Как бы не передумал брать её с собой в Америку… Да нет, увезёт теперь поскорее, подальше от греха. Фиса хрипло засмеялась.       Когда уже чертила дорожку на подзеркальнике, в дверь нерешительно постучали.       — Кто? — спросила резко.       — Фиса Сергеевна, к вам барышня пришла, — упавшим голосом ответила Дарья.       — Впускай! — велела, ожидая увидеть Эжени. Как хорошо, выплеснет и своё горе!       Но порывисто вошла, почти вбежала растрёпанная Агата в расстёгнутой шубке. Девчонка раскраснелась и задыхалась.       — Милая Агата пожаловала, — разочарованно протянула Фиса и вдохнула кокаин.       Пока шмыгала, прикидывала, что потребовалось юной панночке, по-видимому, сбежавшей с уроков. Снова ведь мирно продрыхла ночь свального греха у какой-то пани Эвы, Мирек успел сообщить.       — Фиса, у меня к вам важный разговор, — выпалила Агата.       — Излагай, — Фиса откинулась в кресле и прикрыла глаза, дабы не видеть, как переминаются беспокойные неразутые ноги.       — Я видела вас с отцом, ещё в январе… Он целовал вас под нашими окнами. И… Сегодня, утром, в нашей ванной пахло вашими духами. Как же так?.. Что же это было, дорогая Фиса? Отец любит мою маму, он не может любить вас!       Фиса снисходительно оглядела отчаянную Агату и опять сотряслась от хохота. Маленькая сыщица! Ясны отныне твои многозначительные взгляды! Что ж, сама давно хотела…       — Деточка, да он никого не любит! Разве что себя, ненаглядного! Он и меня целовал, и Элен вашу, и многих интересных дам. А что ещё было… Но знать тебе этого не стоит. Нет никакой любви, есть одна скотская похоть. Как тут не сойти с ума от вожделения, когда мать у тебя — пресная амёба! А ты — маленькая женщина, у тебя уже начались регулы, сама же говорила. Неужели понять не можешь, что мужчина — это, прежде всего, самец?!       Агата не расплакалась, сильная ведь девочка, славная. Дыхание, разве что, участилось, вцепилась себе в обветренную ладонь ногтями. Непонятные глаза стремительно потухали. Лицо Агаты исказилось, как от боли, молча отвернувшись, она кинулась прочь из Фисиного будуара.       «Вот и я так же», — подумала Фиса.       Вдруг сверкнули в голове голубые стены с птицами, гимназистское платье в кошачьей шерсти.       — Агата, подожди! Агата, постой! — крикнула Фиса и, уронив подсвечник, бросилась следом, но ботики уже стучали по последнему лестничному пролёту, в парадном сразу стало зябко.       Какой нелепый конец с этим всем! А девочка будет плакать, только незаметно, скрываясь в спальне. Слёзы очищают. Но что играть в шпионов, когда умная панночка и так раскрыла все секреты. Они и не прятались толком. Таково оно, время, время жёстких уроков и горького опыта. Но дальше будет лучше. Дальше — Америка, где кокаин достать всяко легче! И джаз, и синема, и кабаре, и высотки…       Между Сан-Франциско и Миреком выбиралось, понятное дело, первое. Фиса умеет перелистывать страницу. Америка, Америка, там уж побольше выбор страстных любовников, куда более разумных и покорных. Собиралась в который раз кликнуть Дарью с манто, однако утомило так, что, выпив стакан воды, Фиса обессиленно вернулась в постель.

***

      Боль глушилась кокаином, магазинами и лавками, кофе, вином, салоном на Кронверкском, в который не звали Мирека за сверхмерное распутство. В Дом с башнями Фиса, в итоге, вернулась только через неделю, предварительно понюхав в клетке лифта.       Вроде бы, в эти часы Бася должна была забирать из гимназии Агату. Открыла Элен, получила щелчок по носу.       — Мирек, а я к тебе, — с наигранным добродушием отозвалась Фиса, заметив угрюмо идущую к ней фигуру.       — Зачем ты рассказала всё Агатке? — хмуро поинтересовался Мирек.       — А что, — подняла бровь. — Она сама догадалась, у тебя такая сообразительная дочь!       — Пошли в мастерскую, — буркнул Мирек.       Новую свою обитель он успел за короткий срок изгваздать в масле и промокашках, разве что полок и баночек прибавилось, да пространство, провонявшее крепким табаком, ощущалось свободнее узкой бывшей кухни из меблирашки.       — Агатка который день сама не своя, со мной не разговаривает, — выговаривал Мирек, отвернувшись к окну. — Всё ты! Посмела впутать мою дочь в ненужные ей вещи. Я устал от твоих истерик, ведёшь себя, как ревнивая баба! А ведь у нас была свободная любовь.       — Не было любви, — отрезала Фиса. — Ты кобелил всех подряд, я же урвала с тобой нескучное времечко. Это ты меня утомил метаниями творческой души. Я тебя из своей успела выкинуть. Когда туберозу в ванной разлила. Можешь вылить на себя гуашь, посчитаем, что так ты всё забудешь! У меня будет Америка, а вы, шановний пан, когда-нибудь подохнете в сточной канаве, занюханный. Очень жаль твою дочь, не заслужила девочка.       Фиса вначале не поняла, почему Мирек так стремительно приблизился к ней, расчерневшись глазами. В следующее мгновение хлестнуло по губам с такой силой, что повело в сторону, упала на пол, ударившись лбом о ножку мольберта. Мон-мон-мон — отдавалось во всём теле мантрой, жар разливался по лицу, мастерская мигнула и появилась красными пятнами на полу. То масло, ерунда… Но с горящей губы сорвалась алая капля, маленькой кляксой расползлась рядом.       — Сволочь, — выдохнула Фиса, медленно поднимаясь.       Никто её никогда не бил. Ни отец, ни учителя, Алексей — пф, подавно. А последняя дрань посмела. Эффектная точка, нечего сказать. Ну, сейчас будет совсем хорошо.       Под руку попал злосчастный мольберт. Фиса с силой толкнула его на замершего и смотрящего ошарашенно Мирека.       Увернулся, отскочил.       — Фиска!       Но в ответ на подёрнутый непонятно-жалким крик Фиса кинула Миреку в лицо тяжёленькую медную баночку для кисточек. С наслаждением наблюдала, как сплёвывает мерзкий лях осколок зуба вместе с розовыми слюнями.       — Больная! Успокойся, kurwa mać!       А в Мирека летело и летело: баночки с краской, кисти, перевернулся столик, растопталась пастель и карандаши, брызги из раздавленных тюбиков взмывали, как залпы фейерверка. Пробовал было схватить её со спины, но получил сильный тычок локтем под рёбра. Фиса отбежала и с наслаждением оглядела разгромленную мастерскую, слизнула кровь. Сбила с ног Элен и, слушая пшецкую брань, покидала Дом с башнями небывало счастливая, хоть и заплывало ощутимо верхнее веко. На выходе столкнулась с Басей и Агаткой, выцепив лишь прикрытый ладонью рот жёнушки и вовсе истлевший угольками взгляд юной панночки. К чёрту.       В экипаже подначивала кучера кабацкими песенками и махала прохожим окровавленным платочком. Свободна, наконец свободна! Алексей ни в счёт, он средство, копеечка на дне кошелька. Губа стремительно опухала, росла горошина на ссаженном уголке. Фиса вновь облизнула её и, несмотря на боль, улыбнулась.

***

      — Что, Алексей, встречаешь блудную жену? — с порога воскликнула, поправляя встрёпанную причёску.       — Фисочка… — муженёк обнял её за плечи, робко тронул за подбородок. — Негодяй! Вот же подлец! Я… Я сейчас пошлю Дарью за Аристархом Викторовичем! Мне отнести тебя до спальни?       — Боже, угомонись. Я рассталась с Квятковским, ты должен быть счастлив! Что, что ты с ним сделаешь? Хочется огласки? Подумаешь, с любовником подралась. Мы просто бурно разошлись, эта дрань тоже получила, будь уверен! — Фиса вывернулась из рук Алексея.       Лоб и веко побаливали, но, похоже, просто ушиб. Муженёк, правда, всё вился вокруг неё, закурившей прямо в постели, стоял на коленях, как у одра. Но Фису до сих пор распирало от счастья, выпустив струйку дыма в потолок, она так и сказала:       — Как я счастлива, Алексей, как я счастлива!