Вкус свободы

— Саша! Саша, послушай. — Сквозь пронзительный писк пробился уверенный спокойный голос, — ну-ка посмотри на меня, мальчик. Теплые твердые пальцы ухватили за подбородок, удержали, — Я хочу чтобы ты сделал для меня кое-что. Прямо сейчас. Саша вяло мотнул головой, реагируя больше на тон, чем на сами слова. — Я хочу, чтобы ты сделал три глубоких вдоха. Сейчас, Саша. Вместе со мной. Он послушно сделал вдох, потом выдох, потом еще… и еще… — Хороший мальчик, — его ласково погладили по щеке, — еще три вдоха со мной. Медленно. Шум в ушах проходил, и темнота перед глазами рассеялась, можно было попытаться встать. — Нет! Сиди. Сделай для меня еще кое-что. Ты ведь сделаешь? Он только кивнул, потершись щекой о ладонь. — Назови мне по порядку, какие фильмы получили Оскар за последние 15 лет. Не сомневаюсь, такой амбициозный мальчик должен знать их все. Саша удивился, но переспрашивать не стал, если надо, значит надо. Подумал немного, припоминая: — Красота по-американски. Гладиатор. Игры разума. Чикаго… Меньшиков тихонько пренебрежительно хмыкнул, и Саша, встревожившись посмотрел на него, тот ободряюще улыбнулся: — Умница. Дальше. — Малышка на миллион. К «Бёрдмену» Саша понял, что больше не задыхается, понял и то, что сидит на полу, прижавшись к плечу Олега Евгеньевича. Он вздрогнул, напрягся, и Меньшиков тут же отодвинулся, а потом и вовсе встал, налил стакан минералки. — Выпей. Тебе лучше? Саша поднялся, ноги были ватными, в висках просыпалась тупая неотвязная боль, но это пустяки, можно перетерпеть. Поганее всего стало от осознания простого факта: он впервые за три года почувствовал себя спокойным и полностью умиротворенным, когда сидел на полу гостиничного номера, а Меньшиков гладил его по щеке и просил дышать. Теперь, успокоившись, Саша остро осознал глупость и нелепость своего поступка. Ну и чего хотел добиться? Чтобы Меньшиков сказал «Прости, Саша, я виноват»? Зачем прибежал, вломился в номер, устроил безобразную бабскую какую-то истерику. — Я ухожу, Олег Евгеньевич, — он аккуратно поставил стакан на столик. — Простите. Мне не следовало приходить. — Сядь, — Меньшиков не шевельнулся, голоса не повысил, но Саша просто физически ощутил, как словно толкнуло к ближайшему креслу. Он встряхнулся, сбрасывая наваждение, заставил себя собраться. — Не сяду! Я уже сказал, что ухожу, и вы меня не заставите остаться. Сами сказали, что ни власти, ни влияния в этой стране у вас нет. Меньшиков помолчал, потом вдруг улыбнулся и повторил: — Саша, пожалуйста, присядь. Я хочу разобраться в произошедшем. И ты тоже хочешь, иначе не пришел бы сюда. Ко мне. Ты ведь за этим пришел, верно? — он пытливо всматривался в сашино лицо. — Только за этим и пришел, — угрюмо подтвердил Саша. — Тогда расскажи мне все от начала и до конца. Что за бред… — он торопливо поправился, когда Саша оскорбленно вскинул голову, — что за история с психлечебницей и твоими родными? Саша садиться не стал, подошел к окну, за которым сиял полночный Париж, светилась огоньками Эйфелева башня. Рассказать… Как можно рассказать о самом страшном и унизительном, что с тобой было? О том, каким беспомощным он себя чувствовал, мелким, незначительным. Как испугался. Как расплакался, потеряв ошмётки достоинства и самоуважения. — Эта машина ждала меня у театра… — начал он наконец, не узнавая собственный голос, сначала медленно, спотыкаясь о каждое слово, потом все быстрее и быстрее, память перенесла его в золотистый июньский вечер, и он говорил и говорил, и про то как улыбался усатый мужчина, как показал ему доносы, как кричал и бился в припадке парень в больничной одежде. Как ему приказали «не строить из себя целку» и про «смазливую мордашку», про крики мачехи, про собственную истерику в ванной, как хотел лицо себе порезать, как о самоубийстве думал, про всё, про всё, про всё… Саша даже Бинху этого не рассказывал, стыдно было, и только сейчас осознал, как измучили его воспоминания, которые он нес в себе, как тяжелую гноящуюся рану, не зажившую до конца. Когда слова закончились, он понял, что все-таки сидит в кресле, мерно покачиваясь из стороны в сторону, а Меньшиков стоит рядом на коленях, массируя его похолодевшие, дрожащие пальцы. — Ну вот и всё, Сашенька, ты молодец, мой смелый мальчик. — Мне снова дышать, Олег Евгеньевич? Или фильмы называть? — он рассмеялся коротким дребезжащим смешком. Лицо Меньшикова расплывалось, теряло четкость. Саша снова почувствовал себя ужасно уставшим, совсем обессилевшим. Что ответил Меньшиков, он уже и не разобрал, просто услышал уверенные, успокаивающие интонации, сам потянулся к теплому, к надежному, прижался, закрывая глаза и проваливаясь в темноту. Разбудил Сашу аромат кофе, не открывая глаз он завозился, потянулся за вкусным запахом. Над головой раздался тихий смешок: — Проснулся? Вовремя. Саша потянулся, мышцы ломило как после перенесенной болезни, но в голове прояснилось, он зевнул и открыл глаза. Номер был залит солнечным светом, на столике рядом стоял поднос с завтраком. Конечно, надо было встать и уйти. Прямо сейчас уйти и не оглядываться, но после вчерашнего разговора в нем что-то изменилось, самую малость, но и от этого уже легче. Будто огромный смерзшийся грязный ком внутри начал таять и вышла со вчерашними слезами та мерзость, что прицепилась четыре года назад. Так что вскакивать он не стал, взял чашку, с удовольствием отпил. Меньшиков сидел в низком кресле около стола, просматривал что-то на экране ноутбука. Время от времени тоже делал глоток из своей чашки. «Наверное надо было послушать Бинха, — мысли текли неспешно лениво, — мне бы сейчас вскочить… чашку об пол и дверью напоследок хлопнуть погромче… А я не хочу. Вот так бы и сидел наверное, всю жизнь… Надо записаться все-таки…» — Куда записаться, Сашенька? — спросил Меньшиков не отрываясь от работы. Оказывается, он опять заговорил вслух. — К психиатру, — Саша сначала сказал, а потом аж поморщился он собственной глупости. Ну что он за посмешище, усмехнулся широко:  — Я к тому, Олег Евгеньевич, что мне бы сейчас чашку эту об пол. И уйти. И чтоб ненавидеть вас всю жизнь, верно? А я сижу, кофе пью… Меньшиков смеяться не стал, посмотрел серьезно, потом встал, подошел к Саше, присел на край кровати: — Ты не сумасшедший и не дурак, ты… смелый мальчик, на которого слишком много свалилось. И который пытается справиться со всем в одиночку. Саша смущенно опустил глаза, подвинулся, и в ногу впилось что-то твердое: зажигалка, которую он взял вчера со стола, потом машинально сунул в карман да так и забыл. — Это ваша. Подарок от дорогого друга, — протянул он Олегу Евгеньевичу зажигалку. Тот глянул, что там Саша ему отдает, и лицо его застыло. Саша увидел, как резко обозначились скулы, отвердел подбородок, уголок рта зло дернулся. Саша невольно сжался, он и забыл, каким страшным может быть Меньшиков. Меньшиков взял зажигалку, встал, держа ее в руке. Странное дело, Саше показалось, что он ее сейчас швырнет в распахнутое окно, такой яростью повеяло от напряженной фигуры. — Олег Евгеньевич… — Меньшиков все-таки повернулся, медленно, словно с усилием. — Саша… ты должен знать, Сашенька. — Меньшиков вдруг с силой растер лицо ладонью, потом снова сел перед Сашей на кровать. Близко. Лицом к лицу. — Я не самый хороший человек, Саша, когда думаю об этом, то сам себе честно говорю, что человек я не самый хороший. Много я натворил. И на сделку с совестью частенько шел. И лес рубил так, что щепки летели. Понимаешь? Саша молча кивнул, уж про лес и щепки он понимал очень хорошо. — Но я никогда, слышишь? Никогда и ни за что не сделал бы с тобой ничего плохого. Только не с тобой. Моя работа может коснуться кого угодно, но не тебя. История с угрозами… — он замолчал, по лицу словно судорога от боли пробежала, — я даже не знал о ней. Я верил, что… что тебе так нужны роли, Саша. Что ты сам мне написал, сам попросил забрать. — Я не писал, — тихо-тихо сказал Саша. — Теперь знаю. — Я не такой. Ради ролей я бы не стал… — И это теперь знаю… Я ведь с ума сходил… Всё понять тебя не мог. Не складывалась никак картинка-то… Теперь вот сошлась… — Олег Евгеньевич. — Подожди, Саша. — Меньшиков крутанул привычным жестом колесико зажигалки — Я… я очень виноват перед тобой, мальчик… И понимаю, что такую вину искупить нельзя, потому и прощения не прошу. Но я очень виноват… Он высек огонек — потушил. Потом вдруг посмотрел на зажигалку диким взглядом, грязно выругался и отшвырнул вещицу куда-то в угол комнаты. — Олег Евгеньевич… Меньшиков поднял на него воспаленный больной взгляд, встал. — Мне сейчас надо уехать, поговорить с одним старым… знакомым. А ты отправляйся домой. Только прошу тебя не садиться за руль, я видел твою машину. — Но… — Саша почувствовал себя растерянным совершенно, — мы ведь увидимся? — Конечно. Я сам тебе позвоню. — Мой номер… Меньшиков улыбнулся: — Я знаю твой номер, Саша. Из отеля Саша вернулся на такси, в телефоне неуклонно росло количество пропущенных звонков и непрочитанных сообщений, но не хотелось ни с кем говорить. После минутного утреннего затишья мысли и чувства опять были в беспорядке. Итак, Меньшиков не имеет отношения к шантажу в машине, в это Саша поверил сразу и безоговорочно. Тогда получается, что? Поселил Сашу у себя, обеспечил место в театре, роли, дарил дорогие подарки?.. Нет, все не то! Саша помотал головой, отмахиваясь от неважного, несущественного. Не в ролях, не в подарках дело! В другом. В том, как Меньшиков смотрел на него, как притягивал к себе для поцелуя по утрам, как звал его «Сашенькой», как беспокоился, когда Саша заболел или когда задержался в вечер взрыва «Чайки». Это и было главным. А как же все его страхи? Саша прикрыл глаза, вспоминая, чего он так боялся, почему все время чувствовал себя зверушкой на поводке… И не смог вспомнить ни единого случая, когда Меньшиков, реальный, настоящий Меньшиков, его ударил, или прикрикнул на него, или принудил к чему-то… Получается, он, Саша, был настолько испуган, что сам себя засадил в клетку длиной без малого в год? Горло стиснуло, он всхлипнул, прижал ладони к сухим глазам. Как же так вышло… Получается, выбор у него был всегда? Или не было? «Я не самый хороший человек, Саша. Наверное, даже плохой», — прозвучало в голове. «Не самый хороший, — согласился он. — Но вы и не чудовище, каким я вас рисовал, Олег Евгеньевич… Тогда кто же вы?» Он так глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу понял, что в квартире не один. — Ирен? — на полу в гостиной лежало её платье, у двери в спальню туфелька на высокой тонкой шпильке. — Ирен, ты дома? Прости, я не позвонил, встретил одного человека, он тоже из России… Все еще продолжая объясняться, Саша вошел в спальню и замолчал на полуслове. Что говорить в подобных неловких ситуациях, он совершенно не представлял. Неловко было и молодому блондину, который показался Саше смутно знакомым, впрочем приглядываться к краснеющему и пытающемуся прикрыться подушкой человеку было неприличным, он и не стал. А вот Ирен неловко не было: она смотрела с вызовом, даже не пыталась потянуться за одеялом. Молчание затягивалось. — Я… сварю кофе. Кто-нибудь будет? Несчастный блондин глупо хихикнул, тут же с силой шлепнул себя по губам, запечатывая смех, и посмотрел вопросительно на Ирен. — Я буду! — она продолжала смотреть на Сашу, готовая отразить любое нападение, но он просто повернулся и вышел на кухню. Она подошла через пять минут, уже затянутая в узкие черные брючки и свитерок под горло, взяла чашку. — А где твой… друг? — ответом были торопливые шаги в холле и хлопнувшая дверь. Какое-то время они пили кофе молча, потом Саша не выдержал: — Зачем? То есть… Почему так? Здесь, куда я могу вернуться в любую минуту? Ты же не дурочка, Ирен? Она невесело усмехнулась: — Да именно поэтому! — увидела его непонимающий взгляд, с силой грохнула чашкой о стол. — Вот поэтому! Тебе же плевать, да, Саша? Почему ты не ударил меня? — Я не бью женщин… — Почему ты не ударил его? Почему не устроил сцену? Почему не орешь на меня? — Я… не знаю… — вранье, он прекрасно знал ответ, и что самое паршивое, она тоже знала. — Потому что тебе плевать! Ты… ты добрый, хороший, щедрый… Но ты никогда по-настоящему не был ни со мной, ни моим. Знаешь, сколько раз я просыпалась ночью и думала, что ты встал и ушел, а потом видела, как ты спишь рядом… Ты даже в такой момент не был со мной, ты всегда с кем-то другим… У тебя взгляд становится такой… Сразу понятно, что ты где-то в другом месте, с кем-то… Не со мной… Она уже не злилась, глаза влажно блестели, голос прерывался. — Я так не могу… Не могу бороться с каким-то чёртовым призраком! — Ирен… — он притянул её, уже плачущую к себе, погладил по волосам, подрагивающим плечам. — Не плачь, только не плачь… В его объятиях она постепенно успокоилась, потянулась за зеркальцем. — Ты очень красивая, — сказал Саша честно, поцеловал её в щеку, пахнущую ванилью и вдруг подумал, что ему больше нравятся другие ароматы… Дымные, горьковатые… С ноткой железа и мускуса… — Скотина! — щеку обожгла пощёчина. — Какой же ты сукин сын! Прежде чем Меньшиков позвонил, прошло семь дней и за это время Саша успел известись сам и довести до белого каления окружающих, включая вечного оптимиста Бинха. Он не выпускал из рук телефон, каждые пять минут проверяя входящие, каждые десять — электронную почту, каждый час звонил консьержу, узнавал, не оставлял ли ему кто-нибудь сообщения. Всю неделю его швыряло от странной дурной эйфории к отвращению к самому себе. От нетерпеливого болезненного ожидания звонка, до панического страха, что не позвонит вовсе. А то он твердо обещал сам себе, что даже если позовут — не пойдет. Глупо это всё… И не нужно. Ни ему, ни Олегу Евгеньевичу не нужно. Впрочем и работники сцены, и ребята из музыкальной группы, и партнеры по спектаклю отнеслись к Сашиной нервозности и рассеянности крайне снисходительно. Тут на руку сыграл уход Ирен, так что все вокруг были уверены, что Саша просто болезненно переживает их внезапный разрыв. Он никого не переубеждал в обратном, так было проще. Один умница Бинх не поверил в историю о трагическом разрыве и каждый раз выразительно закатывал глаза, когда Сашу сочувственно хлопали по плечу и говорили что-то вроде: — Держись, старик. Ну бывает… Звонок раздался, когда Саша после спектакля приходил в себя, и успокоившееся было сердце заколотилось о ребра с такой силой, что он прижал ладонь к груди. Бинх, со вкусом рассказывающий, как прекрасно публика принимает новый спектакль, недоуменно нахмурился: — Что такое? Кто звонит? Саша невпопад кивнул, откашлялся и ответил на звонок: — Слушаю? — Ты можешь через час прийти в «Две мельницы»? Надолго не задержу, обещаю. Саша ни на секунду не поверил, что Меньшиков выбрал для встречи его любимый ресторанчик случайно. В их общем московском прошлом он всегда знал, где и с кем Саша проводит время. Значит и сейчас он… что? Интересуется? Следит? Саша и сам не знал, что ему следует чувствовать: оскорбиться или испугаться? Погрузившись в размышления, нервничающий из-за предстоящей встречи, он едва не столкнулся на узком тротуаре с высокой стройной брюнеткой. — Простите… — Саша? Это же ты? Это ты! — лицо девушки прикрывали очки в массивной оправе, но узнал он ее мгновенно. — Крис! Она улыбнулась, как ему показалось, с облегчением: — А я думала, ты не вспомнишь. — Крис! Как же я рад тебя видеть! Сколько времени прошло? — Почти четыре года, — она прижалась к нему, худенькая, легкая, — Но я за тобой следила! — она шутливо погрозила пальцем. — Да… — он вспомнил один из их последних разговоров. Он все пытался доказать, какой замечательный у него новый знакомец, а она только головой недоверчиво качала. Кристина уже тогда все прекрасно понимала, чем подобные знакомства заканчиваются, но Сашу предупреждать не стала. Кристина широко улыбалась, нервно переступая с ноги на ногу, словно породистая лошадь, которой не терпится сорваться с места. — Кристин, у меня сейчас встреча важная. Я спешу, но позже мы можем прогуляться, покажу тебе Париж. Она отрицательно покачала головой, оглянулась, потом снова повернулась к Саше: — Я спешу… Саша, ты заходи ко мне в отель вечером. Хорошо? — Если ты думаешь, что так удобнее… — удивился он, редко приезжие сидели в номере, предпочитая вместо этого прогулки по туристическим местам. Кристина все так же широко улыбаясь порывисто обняла Сашу, прижалась всем телом, шепнула на ухо: — Только обязательно приходи!