Gods and Monsters

      Подперев рукой щеку, мы с Джей-Джеем сидим на уроке богословия и слушаем лекцию проповедника о том, как важно слушаться родителей.              — Своим послушанием вы показываете Богу, что любите Его и уважаете, — громким и уверенным голосом говорит последователь. — Что вы признаете Его создателем всего сущего, и именно поэтому Он надо всем властен. А каким образом дети должны демонстрировать свою веру в повседневной жизни? Слушаться своих родителей и делать, как они говорят. Потому что родители — лик Господа на земле. Понятно? Делайте, как скажет мама. Если она говорит, что вы должны доесть свой ужин, так и поступайте. Ей лучше знать.              Проповедник улыбается, и все, кроме нас, ему отвечают тем же.              Обычно, в отличии от своего близнеца, я тоже улыбаюсь. Но сегодня мои губы сжаты в тонкую линию. И я больше не уверена, что мне нравятся эти уроки. Такие наставления я слышала множество раз: что дети должны во всём слушаться своих родителей.              А я ведь делаю именно так. Следую правилам.              Вот только каждую ночь я подхожу к окну и смотрю на трейлер с разваливающейся крышей и растущим поблизости мертвым деревом. Каждую ночь думаю о девочке, живущей там. Эта девочка мне даже никто. Иногда мне так плохо, что хочется заплакать. Конечно, это глупо, ведь я её толком не знаю.              Тони Топаз мне не подруга и никогда ею не будет.              Мама вместе с тетей Элис, ополчились на Тони, когда та выходила из канцелярского магазина, где мы обычно с Джей-Джеем покупаем школьные принадлежности. Мать хмурилась больше обычного и выглядела очень суровой. Надо ли говорить, что Тони тоже хмурилась?              Господи, как же противно было сидеть в машине и наблюдать за происходящим.              А до этого кто-то из ехавших в автобусе рассказал родителям, что я общалась с Тони, а те — нашей матери. Она была в ярости. Даже решение не сопротивляться её гневу оказалось неэффективным. Мама с силой трясла меня, кричала, что я не должна была с ней разговаривать.              Уверена, что она наговорила Тони гадостей. Терпеть это не могу. Ненавижу. Ведь она ничего не сделала мне и ни в чем не виновата. Это я к ней подсела. Я. Тони меня не приглашала. Всё это несправедливо. Когда она прошла сегодня мимо меня, я молча умоляла её посмотреть на меня, чтобы хотя бы взглядом извиниться, но Тони в мою сторону так и не повернулась, хотя я заметила, какое злое у неё было лицо.              С тех пор я её больше не видела. Ни в школе, ни в городе, ни в церкви. Мама запретила нам с братом ездить на автобусе и теперь каждое утро сама подвозила нас в школу, прежде чем отправиться по своим делам.              После окончания проповеди мы с Джей-Джеем выходим из церкви:              — Настанет день, и я поставлю нашу мать на место, обещаю, — говорит брат.       Домой мы тоже возвращаемся с мамой. По приезду она заявляет, что сегодня я слишком суетливая и беспокойная, поэтому после ужина мне можно пойти в шалаш. Слава богу. Я несколько дней не появлялась в нашем домике.              — Но через час чтобы вернулась! Иначе две недели не будет никаких шалашей!              Пообещав прийти вовремя, я выбегаю на свежий воздух. Пока несусь по тропинке, молю Бога о встрече с Тони. Возможно, она сейчас где-то неподалёку. Я обещаю себе, что на этот раз побегу к ней навстречу, а не от неё.              Может, если ты поболтаешь со мной, вместо того чтобы убегать, то мы сможем узнать друг друга.              У шалаша, я оглядываюсь по сторонам, но Тони нигде не замечаю. Вокруг тихо, как и всегда. Разочарование такое сильное, что мои плечи опускаются. Уже собралась забраться внутрь, как вдруг понимаю, кто именно там сидит, от чего я громко взвизгиваю.              Тони. Она ждет меня в морковно-оранжевом домике.              — Твою мать, — ругается Тони и снимает наушники. — Ты меня напугала.              Я наклоняюсь, согнувшись в три погибели, и таращусь на неё во все глаза. Она здесь. Здесь! Но как тут оказалась?       — Шерил, ты входить собираешься?              Почувствовав внезапный прилив сил, я бросаюсь к Тони и крепко обнимаю. Зарывшись лицом в её волосы, я вдыхаю аромат пьяной вишни. И, боже мой, её футболка... Опять черная, ну и пусть, но какая же мягкая на ощупь.              — Значит, ты не злишься, что я забралась в шалаш? — судя по голосу, с улыбкой спрашивает Тони.              Сама не знаю, почему, но от её слов я замираю. Наверное, потому, что в этот момент ощущаю на своём теле её тёплые руки.              Это потому что Тони обняла тебя, дурочка. Конечно же, во время объятий ты будешь ощущать прикосновение чужих рук.       Вот только я немного шокирована самим фактом, что обнимаю ни своего брата, ни подругу, а незнакомую девочку, и она обнимает меня в ответ. Я бросилась к ней, не задумавшись ни на секунду. Чисто инстинктивно.                   Господи боже. Я в объятиях Тони Топаз. Подобного не должно было произойти. Никогда.              В ужасе я отпрыгиваю в сторону. Нахмурившись, она смотрит, как я сползаю по стене и сажусь на пол. Но потом её лицо проясняется, словно понимает, почему я разорвала объятие.              Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Мне столько всего хочется ей сказать: извиниться за поведение матери, спросить, почему она не появлялась в школе и где была все эти несколько дней.              — Я знаю, что это против твоих правил, — наконец шепотом говорит Тони. — Но я не могла…              — Что не могла? — тоже шепотом спрашиваю я.              — Не могла не увидеться с тобой.              Я шмыгаю носом:              — Мне очень жаль, что мама наговорила тебе всяких неприятных слов. Она… — покачав головой, я подтягиваю колени к груди и упираюсь в них подбородком. — Не очень добрая. К кому бы то ни было…              В ответ на мои слова Тони снова хмурится и выглядит даже почти пугающей. Но на самом деле я её не боюсь.              — Даже к тебе? — спрашивает она и оглядывает моё лицо, словно в поисках побоев или чего-то ещё.              Синяки на талии болят сильнее обычного. Но плакать я не хочу. Не хочу.              — Я уже привыкла, — шепчу я, снова шмыгая носом и качая головой.              Похоже, Тони мне не верит.       — Что она тебе сказала, кстати? Что именно?              Ничего не отвечая, Тони просто всматривается в моё лицо. Я тут же надеваю искусственную улыбку. Милую и невинную — словно мне плевать на весь остальной мир и словно синяки совсем не болят. Всё это мне совсем не хочется обсуждать, есть темы и поинтересней.              Вздохнув, Тони запрокидывает голову и облокачивается спиной на стену:              — Ничего такого, чего бы я уже не слышала от местных, с тех пор как приехала в Ривердэйл.              Оу. Она имеет в виду Рика и Джуди.              — Ты думала о них, да? — на её лице написано смирение, боль, гнев, всего понемногу.              — Нет, — я тут же мотаю головой.              — Врать у тебя получается хреново, — хохотнув, говорит она.       — Ну ладно, да, я думала о них, — выражение лица Тони становится каменным, и я спешу пояснить: — Вернее я не думаю о них плохо, как мама и остальные. Не считаю их плохими, и всё такое...              — Да? То есть ты не считаешь их сумасшедшими? И не думаешь, что это странно и противно? Они же для всех были братом и сестрой.              Тони говорит так резко, будто эти слова ядовитые, и их хочется поскорей выплюнуть. Возможно, так оно и есть, потому что это было… неестественно и неправильно заводить ребёнка.              Но Тони молчаливая, заставляет меня чувствовать себя комфортно, а ещё она… милая. С кривоватой улыбкой и разноцветными волосами. Мне даже её чёрные футболки нравятся. Никогда не думала, что буду относиться к какому-то, как к Тони.       Это странное чувство, захватывающее и необъяснимое.              Но я возвращаюсь к её вопросу и отвечаю, тщательно подбирая слова:              — Ситуация, конечно, не идеальная... Но, возможно, у них на то была причина.              — Всё верно, была.              — И какая же?              Блин, мне нужно сначала думать, а потом говорить. От Тони Топаз плавится мой чертов мозг. Не дожидаясь, её ответа, я говорю:              — Всё порядке, отвечать не обязательно. Вообщем, ты в принципе не обязана со мной разговаривать. Извини.              Я опускаю взгляд, пытаясь подавить своё смущение, как вдруг она говорит:              — Наверное, им было одиноко. Однажды я подслушала, когда они обсуждали этот город, и настояла на том, чтобы они мне всё обьяснили. Правда, мама не хотела. Папа рассказал, как плохо было дома. И что они были предоставлены сами себе. А Кенни, мой дед, был к ним очень жесток. Он… — Тони качает головой. — Часто напивался и… Всех подробностей я не знаю, но два и два сумела сложить. Но иного выбора, кроме как сблизиться друг с другом, нет, — она запрокидывает голову; её глаза красные, а губы дрожат. — Но они всё равно мои родители, и я их люблю. Только теперь, когда их нет в живых, я это осознаю.              В отличие от меня, Тони слезам так и не поддалась. Она сильная девочка. А эта история — чистая правда. Совсем не похожая на слухи, которые я слышала много лет от якобы порядочных горожан. Всё, что они болтали, вранье. Я чувствую это. Мои синяки подсказывают мне, что это правда.              История Тони и её непролитые слезы влияют на меня так сильно, что, отказавшись взвешивать все за и против, я подползаю к ней. На этот раз моё объятие не импульсивное и не случайное. Обхватив руками талию Тони, я прижимаюсь щекой к её плечу.              — Эй, ты что, — шепотом говорит она и вытирает мои слезы. — Я совсем не хотела, чтобы ты плакала.              Выгляжу я, наверное, жутковато: шмыгаю носом, а из покрасневших глаз льются реки. Вряд ли сейчас Тони приятен мой вид. Но она не перестает успокаивать меня и вытирать слезы.       Как мне могло прийти в голову, что я не могу с ней дружить? Неужели я не смогу нарушить правила ради Тони? Она совсем не такая, какой её тут все считают.       От этой мысли я плачу ещё сильней.              Тони прижимает меня крепче. Я испачкала ей футболку. Но она покачивает меня и шепчет что-то милое и приятное:              — Перестань плакать, ладно? Давай лучше вернемся к спору о шоколадках и ягодах, или расскажи, как ты не боишься меня, даже если я кусаюсь.              Мой смешок превращается в икоту:              — Шоколад гораздо вкуснее, это все знают. И ты не кусаешься.              — Ну вот, другое дело.              — Я… — снова икнув, я поднимаю голову. — Тони, я могу… дружить с тобой?              Судя по выражению её лица и по тому, как она пальцами сильней сжала мои волосы, Тони удивлена:              — То-есть ты решила пойти наперекор правилам? Ради меня, монстра?              — Ты не монстр.              — Остальные считают иначе.              — Значит, они дураки, — рычу я. — Все они. Ненавижу их!              На губах Тони расцветает улыбка:              — Напомни мне впредь не злить тебя.              — А то. Я могу быть опасной.              Покачав головой, она смеется. Но потом её глаза темнеют, когда Тони проводит пальцами по моим щекам и говорит:              — Будет непросто, Шерил. Из-за них нам будет очень тяжело.              Моё сердце внезапно грохочет, а в животе порхают бабочки. Ещё никогда прежде я не чувствовала такой восторг и страх в одно и то же время.              — Ну и ладно. Отец всегда говорит нам, что самое хорошее в жизни дается нелегко.              — Хм, интересно, что бы он сказал об этом.              — Может быть, когда-нибудь мы расскажем… Ну так как? Могу я быть твоей подругой?              Ответная улыбка Тони кривоватая и, как я уже поняла, её фирменная, заставляет моё сердце биться ещё сильнее.       — Разумеется, да.       Она прижимается своим лбом к моему, и наши носы почти соприкасаются.