Most crippling weakness

      Аркхэм ничем не отличался от себя прежнего. Стены были такого же грязно-белого цвета, пахло сыростью и чем-то запревшим, а яркий плакат об эффективности здешнего лечения никак не разбавлял общую атмосферу безысходности. Эда заперли здесь всего пару часов назад, успев нагрубить при выдаче постельного белья и бесцеремонно осмотрев каждый дюйм тела. Но он всё-таки пронёс карту — единственное материальное напоминание об Освальде — в камеру. Это была небольшая, но победа.       Эдвард уже успел бегло оценить состояние здания после «восстановительных работ» и, слегка прищурившись, самодовольно ухмыльнулся: реализовать план освобождения оказалось ещё проще, чем он предположил изначально. От нового персонала разило халатностью и пренебрежением, а проблемы с финансированием присутствовали во всех сферах труда. Да и кто будет заморачиваться из-за моральных уродов, фриков и отбросов общества? Нигме определëнно не нравилось причислять себя ни к одной из этих категорий, но он понимал, что даже в таком положении можно остаться в выигрыше.       Эдвард не боялся заточения, одиночества, лишений, а годы в криминальном деле научили его быть терпимым к боли. Не боялся, потому что знал: он выберется отсюда, и очень скоро. Когда у тебя ничего нет, тебя не удержит ни одна тюрьма. Ведь у человека, которому нечего терять, нет слабостей. А Эд потерял всё. Вернее, у него всё забрали. Его заслуги забыты, имя — стёрто. Нет, он не нуждается в признании этих скучных, заурядных людей, не нуждается в их благодарности. Но слишком долго он был таким же заурядным, чтобы позволить себе сгнить здесь, в тюрьме для душевнобольных, где о нём уже никто не вспомнит.       Нигма замер, услышав эхом отражающиеся по коридору шаги. Мерные, широкие шаги на армейский манер. Охрана в это время не патрулирует, значит… Понятно. Через несколько секунд дверь с характерным скрипом отворили, и догадка Эдварда подтвердилась: повернув голову, он увидел Гордона.       — Пришёл провести инструктаж? Это вовсе не обязательно, — съязвил Эд, ухмыльнувшись.       — Не совсем, — сдержанно ответил Джеймс, оставаясь у двери и этим давая понять, что разговор будет коротким.       — Я здесь надолго не задержусь, ты знаешь это. — Эд пожал плечами и усмехнулся. Он уже был здесь, изучил это место, его законы, людей, поэтому даже в этой тюремной рубашке и в окружении четырёх блёклых стен чувствовал себя вполне уверенно.       — Думаю, придëтся всë же задержаться, — сухо отозвался Джеймс.       — Знаешь что? — Эдвард наигранно сосредоточенно нахмурил брови. — Здесь мы, пожалуй, в очередной раз расходимся во взглядах.       — Знаю. И поэтому я здесь.       — О, ладно, тогда остаюсь. — Эдвард свёл ладони в молитвенном жесте, а затем усмехнулся. — Честно говоря, твои попытки запугивания не очень эффективны. Может, тебе лучше по...       — Кобблпот.       Эд остановился на полуслове, а потом изменился в лице и посмотрел на Джеймса в замешательстве.       — Сейчас он в Блэкгейте. Полностью под контролем полиции.       — О, Джимбо, серьёзно? Ты не можешь просто…       — Мне жаль. Но другого выхода нет.       Дверь камеры захлопнулась. Эд подошëл к ней, и теперь его и Джеймса разделяла только тонкая железная решëтка.       — Гениальный план. Долго думал? Ты же не думаешь, что я поведусь на это, верно?       Эдвард уже не улыбался и не пытался ëрничать. Его голос был ровным и низким.       — Верить или нет — твой выбор, — сказал Гордон, смотря Нигме в лицо, и отошëл от двери.       Когда шагов не стало слышно, Эдвард с силой ударил по двери рукой.       За месяцы жизни в Аркхэме он научился приспосабливаться и хитрить, манипулировать и договариваться, поэтому не боялся, когда его задержали. Даже сидя в полицейском участке в наручниках на запястьях, Эдвард чувствовал, что контролирует ситуацию. Но тогда он ещё не знал, что от его выбора будет зависеть не только собственная, но и чужая жизнь.       Он думал, что терять ему больше нечего, был уверен, что выберется из этого мерзкого места при первой же возможности, и даже не предполагал, что его слабость настолько очевидна. Эдвард Нигма составлял сложнейшие планы, понимал психологию и мотивы других людей, был гениальным тактиком, но, занятый продумыванием деталей, не замечал очевидного. В отличие от Освальда. Возможно, он был излишне импульсивен и временами наивен, но Эд не исключал, что тот понял, к чему всё идёт, уже в участке. Или, может, даже раньше.       Эдвард прислонился к двери спиной. Снял очки и помассировал пальцами уставшие глаза. Освальд стал его единственной слабостью, и Эд, кажется, только сейчас начал осознавать это в полной мере. А он всегда знал, что от слабостей нужно незамедлительно избавляться. Ведь человеку, который никем не дорожит, нечего терять. Это свободный человек.       Он помнил тот вечер после битвы. Помнил, как обнимал Освальда, занеся за его спину нож, и чувствовал его тяжëлое горячее дыхание на своей шее. Не ударил. Прижал теснее. Спрятал нож.       Эд достал оригами и покрутил его в руках. Освальд и возможное будущее с ним были ценнее их прошлого. Но ценнее ли собственной жизни?

***

      Джеймс не знал, чего ожидать от Нигмы, ведь именно он был слабым звеном в алгоритме, именно из-за него ставилась под вопрос реализация плана. Джеймс давно был знаком с Эдвардом Нигмой и знал, что тот из себя представляет. Психопат, ублюдок со стремящейся к нулю эмпатией. Джим прекрасно помнил, чем для Лесли обернулась его любовь. Такие, как Нигма, не способны на жертвы. Такие, как он, всегда будут выбирать себя, какой бы ни была цена.       Придумать способ, как удержать Пингвина в тюрьме хотя бы до суда, было несложно. Джеймс искренне не понимал, что́ такого особенного было в Нигме, что пробуждало в Кобблпоте, без раздумий готовом пройтись по головам и оставить после себя гору трупов, слепую самоотверженность.       Кобблпот не станет рисковать, Джим был в этом уверен. Но решится ли на это Нигма — лишь вопрос времени.       — Пингвина и остальных уже определили? — устало спросил он Буллока, стоящего около полицейской машины.       — Должны были, — ответил тот и пожал плечами. — Тебя подбросить?       Джим кивнул.       — Выглядишь так, будто тебе жаль. — Голос Харви заставил Джеймса оторваться от окна.       — На самом деле, это странно, когда для того, чтобы следовать закону, самому приходится преступать закон.       — У нас не было выбора. — Буллок пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Рано или поздно они бы возобновили свою деятельность. Пингвин начал бы отстраивать свою империю и устраивать мафиозные разборки каждую неделю, а Нигма — раскидывать по всему городу взрывчатые устройства во время очередного рецидива. А оно нам надо, Джим? А сколько гражданских могло бы пострадать, будь они на свободе? Но благодаря силам полиции они в тюрьмах, где им и место.       Джеймс молчал, нахмурив брови, поэтому Харви продолжил:       — Слушай, я не знаю подробностей их взаимоотношений и знать, если честно, не хочу. Но это не повод смягчать наказание и идти у них на поводу. Твоё дело — обезопасить город. А вот кого нужно для этого устранить: Нигму, Пингвина, да хоть Пресвятую Деву Марию, — дело последнее.       Гордон кивнул, и этим его участие в разговоре ограничилось.       Блэкгейт был отвратительным местом, но всё же чуть более приятным, чем Аркхэм. Джим уже был здесь, но в качестве заключённого, а не комиссара полиции. И мысль о том, из-за кого он оказался здесь и к чему это привело, поднимала в его груди волну глухой ярости. Но сейчас из-за этого же человека отбывать свой срок здесь должен был Освальд Кобблпот, и Джим подумал, что у судьбы весьма своеобразное чувство юмора.       Освальд сидел на койке вполоборота к вошедшему Джеймсу, но его взгляд был направлен куда-то вниз. Гордон демонстративно аккуратно закрыл дверь и мерными шагами прошёл внутрь камеры, но так и не добился никакой ответной реакции.       — Ситуация отвратительна, я знаю, — осторожно начал Джеймс. — Но не жди от меня сочувствия или понимания.       — Я уже слышал это, — негромко ответил Освальд бесцветным тоном.       Он так и не поднял голову, и Джиму стало не по себе оттого, насколько безэмоционально и пресно прозвучал его голос. Он не привык видеть Кобблпота таким. Тот никогда не пытался скрывать своих эмоций и при надобности мог мастерски ими управлять, поэтому за все годы их своеобразного сотрудничества Джим так и не научился отличать его искренние эмоции от очередного фарса. Гордон видел его умоляющим и насмехающимся, плачущим и оплакивающим, взбешённым и торжествующим. Но настолько отстранённым он, наверное, предстал ему впервые.       — Дело уже завели. Пока ведётся сбор доказательств.       — Понятно.       Гордон прочистил горло.       — Я не хочу этого, но ты, видимо, догадываешься, что в случае побега или попытки сбежать…       — Убьёте Эда. — Освальд покачал головой, сведя брови; взгляд его сделался абсолютно нечитаемым. — Переписка, полагаю, тоже запрещена?       — В целях предосторожности, — подтвердил Гордон и кивнул.       — Я тебя понял, — холодным тоном ответил Освальд и, медленно подняв голову, наконец взглянул на Джеймса. — Но я клянусь тебе, Джим Гордон, — с ненавистью в голосе прошипел Освальд и, моментально изменившись в лице, приблизился к Джеймсу, — что, если с Нигмой случится хоть что-то, — Кобблпот поморщился, пытаясь подобрать верное слово, — нехорошее, ты сядешь вместе со мной. Мы же с тобой друзья, Джим? Будем делить одну камеру. — Освальд пожал плечами и улыбнулся. — Ты же не думаешь, что я замалчивал твои грешки просто так, по старой дружбе? Мне кажется, многоуважаемым господам присяжным будет очень интересно послушать. Что думаешь? — Освальд поднял брови. — Как, кстати, у Лесли дела?       — Не думаю, что ты в том положении, чтобы угрожать мне, — подчёркнуто сдержанно ответил Джим, приподняв подбородок и смотря на Освальда сверху вниз. — У тебя на неё ничего нет.       — Правда? — протянул Освальд. — А мне кажется, Эду тоже есть, что сказать. — Джеймс едва подавил вспышку гнева. — И показать.       — Для начала дождись суда.       Джеймс поспешно покинул камеру, даже не оглянувшись на Освальда. Тот лишь ухмыльнулся и скрестил руки на груди.       Эдвард был прав: в глазах Гордона он всё ещё любимая игрушка Фиш Муни. Джеймс видел в нём трясущегося недоростка с разбитым носом, умоляющего сохранить его никчëмную жизнь, видел крысу без капли гордости, удобного информатора, который никогда не откажет, мальчика на побегушках — кого угодно, но не человека, которого он мог бы уважать. И если раньше Освальд, смирив гордость, использовал своё умение казаться безобидным и жалким для личных целей, то сейчас это безумно раздражало. Начиная свой путь, он лишь хотел немного уважения. Но даже сейчас, когда ему пришлось через столь многое пройти и столь многое потерять, он заслужил лишь пренебрежение и взгляды сверху вниз. Может, он и был излишне сентиментальным в этом вопросе, но именно Джим Гордон оказался тем, кто видел его в самом начале пути. Жалким мальчиком с зонтиком. И Освальд соврал бы, если бы сказал, что сейчас мнение Джеймса ему безразлично.       Джим был одним из немногих, кому Освальд когда-то доверял и кого хотел называть своим другом. И тот понимал, насколько Эд ему дорог. Но Освальд не ожидал, что тот решит этим знанием воспользоваться. По крайней мере, до того момента, пока не увидел, чéм обернётся его неподчинение. Возможно, сказанное Гордоном было лишь фарсом и попыткой запугать, но Освальд не мог поставить на кон столь многое. Он давно смирился, что Нигма — его слабость. Сложнее было смириться с тем, что эту слабость решил использовать против него человек, который когда-то был в глазах Освальда самым честным и благородным. Человек, который первым, не считая матери, проявил к нему немного сочувствия и возродил веру в людей. Всë же мама была права.

***

      — Не нравится мне всë это. — Гордон покачал головой. — Они ведь оба понимают, что избавляться от них нам невыгодно.       — Понимают. — Буллок кивнул. — Но, думаешь, станут рисковать?       — Кобблпот — вряд ли. — Джим скептически нахмурил брови. — Но Нигма? Аркхэм — отвратительное место, и он заслужил находиться там, но будет ли он сидеть смирно хотя бы ради Пингвина? Такие, как Нигма, на жертвы в принципе не способны. Тогда как долго мы сможем удерживать его?       — Пока это единственный способ. — Харви вздохнул. — В противном случае, придётся перейти от угроз к действиям. Может, это и бесчеловечно, но они заслужили это, Джим.       Гордон слабо кивнул.       С точки зрения закона он поступил верно: они преступники, их место в тюрьме. Но с точки зрения морали... Джим не совсем понимал своих эмоций: они с Освальдом никогда не были друзьями или хотя бы хорошими знакомыми, но он чувствовал себя предателем. Они стояли за город, рисковали своими жизнями так же, как и остальные двадцать восемь человек и он сам. Но разве это снимало с них ответственность за все их прошлые деяния? Может, в какой-то момент они и встали на защиту Готэма. Но устранить их нужно было прежде, чем они снова станут его проклятьем. У него не было выбора, и, поступи он по-другому, всё обернулось бы катастрофой. И в конце концов, успокаивал свою совесть Джеймс, Харви прав: они заслужили это.