Most crippling weakness

      Когда Эдвард оказался в Аркхэме впервые, он успокаивал себя тем, что хуже не будет, потому что хуже было попросту некуда. Но, как оказалось, он ошибался.       Здание до сих пор находилось в аварийном состоянии, но властям, видимо, было плевать. Проблемы с тепло-, водо- и энергоснабжением тоже не волновали никого, кроме самих заключённых, ещё не утративших способность хоть что-то чувствовать. Левое крыло оставалось полуразрушенным, а по всей больнице ходили сквозняки, так что Эд обречённо думал, что будет чудом, если он не загнётся здесь через месяц-два. Но хуже было даже не столь в физическом плане: за свою недолгую преступную карьеру Нигма привык ко многому. Больше всего нагнетали не крики заключённых по ночам и не общая атмосфера безысходности, а продуманные им же планы побега, которые он не мог осуществить. Эд метался от одного варианта к другому, но ни один из них не был действенным.       Гордон предусмотрел все возможные риски и исключил любую форму взаимодействия, так что согласовать дату побега не получится. Он мог разве что попытаться сбежать в одиночку и сразу после освобождения помочь выбраться Освальду. Это был единственный вариант. Эд вычеркнул его сразу же. Даже если его исчезновение заметят не сразу, даже если ему удастся скрыться на какое-то время, он чисто физически не успеет вытащить Освальда. Будучи на свободе, Эдвард изучил план строения Аркхэма и предположил, где могут быть тайные ходы и как устроена система вентиляции. Но ни он, ни Освальд никогда не были в Блэкгейте. Нигма помнил его план лишь поверхностно, но это всё равно ничего не давало: здание подверглось серьёзным изменениям во время реконструкции. Да и охранялся Блэкгейт намного лучше психиатрической лечебницы.       Единственное, на что он мог надеяться при побеге, — принципиальность Гордона. Но тот уже давно не был наивным и дотошно честным полицейским, следующим каждой букве закона. На этот раз он ясно дал понять, насколько серьёзны его намерения. Он не собирался шутить.       Но всë же Освальд был одним из центральных людей криминального Готэма, владел практически любого рода информацией и, что важнее всего, мог быть полезным полиции даже в нынешнем положении. Гордону, как комиссару, попросту невыгодно от него избавляться, поэтому шанс увидеть Освальда живым близился к пятидесяти процентам. Нигма с отчаянием понимал, что не мог не думать об этой вероятности. И эта мысль давила всё больше, соблазняла, изматывала его с каждым днём. Ведь он мог вновь обрести всё, что у него забрали, а мог по своей вине потерять последнее, чего не отобрал у него этот город, — Освальда.       А что об этом всём думал сам Освальд? Угрожал ли ему Гордон тем же? И если да, то воспринял ли тот его слова всерьёз?       И что он выбрал?       Эту мысль не дал развить неприятный лязг дубинки охранника по железным прутьям, оповестивший собравшихся в общей комнате заключённых, что пришло время расходиться по камерам. Нигма бросил презрительный взгляд на чёрно-белую толпу, начавшую проявлять какую-то активность. Он бы сказал, что эта масса напоминает муравейник, но нет: у муравьёв всё организованно и слаженно — словом, совсем не похоже на то, что Эдвард наблюдал дважды в день уже в течение недели.       В камере холод чувствовался сильнее, чем в общей комнате. Эд поёжился. Обняв себя руками, по-турецки сел на жёсткую койку и, выдохнув, упёрся затылком в стену. Прикрыл глаза, стараясь ни о чём не думать. Возможно, он даже отчасти завидовал здешним обитателям. Большинство из них едва ли обременяло себя постоянными мыслительными процессами. Но его мозг упрямо продолжал работать, но уже не ища выход из ловушки, выхода не имеющей, а отправляя Эда в прошлое, на пирс, к готовой отплыть субмарине.       Если бы он только знал, что для них всё закончится так быстро и так нелепо, то не отпустил бы его тогда в пылающий город на верную смерть. Нашёл бы способ удержать. Но Освальд сказал ему прислушаться к сердцу, и Эдвард прислушался. Но он всегда знал, что чувства губительны для него. Для холодного интеллекта они подобны песчинке в часовом механизме, дефектному нуклеотиду в генной цепочке. Он планировал через пару часов быть в безопасности на континенте вместе с Кобблпотом, горой золота и планами на новую жизнь, даже не обернувшись в последний раз на выжженную пустошь, когда-то носившую название города. Но вместо этого сбивчиво извинялся перед Освальдом, перевязывал то место, где должен быть глаз, и надеялся, что этот город всё же каким-то чудом выстоит.       Зябко. Мышцы спины неприятно тянуло от долгого контакта с холодной стеной. Он спрятал руки в длинных рукавах и сцепил их в замок.       Всего пару недель назад он, в относительном спокойствии и тепле, грел руки у камина и слушал планы Освальда на город. Конечно, он предполагал, что интерьер его особняка может смениться парой десятков квадратных футов и койко-местом, но даже представить не мог, что в этот раз Гордон зайдёт настолько далеко.       Злило и подавляло осознание собственной беспомощности. Он мог только винить себя и жалеть об упущенных в прошлом возможностях.       Может, он не смог бы ничего изменить. Кобблпот всё равно не уехал бы. Готэм был для него бо́льшим, чем просто город, в котором он родился. И Эдвард убедился в этом ещё полгода назад, стоя под дверью кабинета Гордона и с каждым словом Освальда теряя надежду, что тот всё же одумается и вернётся. Эд чувств Кобблпота не разделял и не понимал — ни тогда, ни сейчас. Этот город пренебрегал ими, впаптывал их в грязь, топил в атмосфере хаоса, насилия и лжи и осточертел Нигме настолько, что он был готов оставить всё позади, выбросить из памяти, как неудачный черновик жизни. Без оглядки отказался бы и от мести за годы унижений, за жестокую унизительную игру с его разумом, за бессмысленное убийство сотен мирных людей. Готэм глубоко болен и безнадёжен, и доказывать ему что-то — всё равно что метать бисер перед свиньями. И даже бравада Загадочника о городе на коленях правдивой была лишь отчасти.       Или шанс всё же был? Если бы он всё-таки решился поговорить с Освальдом об отъезде? Сейчас Эд жалел о том, что ничего не предпринял, но он ещё тогда догадывался, как Освальд отреагировал бы. Отмахнулся бы, бросил что-то вроде «Эд, твоя мнительность — не повод бросать всё», даже если под «всем» подразумевались требующий реставрации отцовский особняк, могила матери и пара человек, с которыми Освальд до сих пор поддерживал подобие дипломатических отношений. Да, Освальд возненавидел бы его, бросался бы обвинениями в том, что Эд возомнил себя правым решать его судьбу. Может, даже демонстративно обиделся бы. Но со временем всё равно отошёл бы, как это часто у него бывает после особо ярких гневных вспышек, смирился бы, выслушал убеждения Эда и, возможно, смог бы остепениться в другом городе. Там бы они были в безопасности, но… Что дальше? Поселились бы в тихом районе, слились с населением и стали вести скучную заурядную жизнь, как сотни тысяч других горожан?       Ни он, ни Освальд не смогли бы долго не выходить из тени. Его привлекали известность и внимание, Кобблпота — власть. Им всегда хотелось большего и никогда не хватало уже достигнутого. Освальд желал заполучить своё наследие, Нигме хотелось заявить о себе. Поэтому мирное сосуществование — совсем не то, к чему они стремились, и оба это понимали.       И сейчас Эд, в полной мере осознавший последствия их выбора, без раздумий согласился бы даже на скучную заурядную жизнь в тихом районе какого-нибудь отдалённого от Готэма городка. Или, может, он думал так только потому, что знал, насколько всё может быть хуже.       В детстве мама, мягкая и склонная к альтруизму женщина, которую Эд почти не помнил, учила его не задирать других, делиться и уступать, а ещё уметь довольствоваться малым. Потому что те, кто хотят слишком многого, в итоге остаются ни с чем.

***

      Люди в Блэкгейте отличались от тех, кого Освальд видел в Аркхэме. По заключению судебных врачей все они были полностью вменяемы, но на деле оказалось, что не все и не полностью. Но, в отличие от обитателей Аркхэма, их жестокость нельзя было списать на невменяемость. Они убивали, насиловали и грабили, полностью осознавая, на что идут. Большинством заключённых Аркхэма руководили импульсы. Блэкгейта — жажда власти, славы, денег. Конечно, были и те, кто попал сюда по глупости, действуя в состоянии аффекта или сев нетрезвым за руль. Поэтому в каком-то смысле здесь было даже спокойнее, чем в психиатрической лечебнице. По крайней мере, риск быть наряженным в костюм клоуна на увеселение не самой благодарной публики всё-таки стал ниже. Освальда слегка передëрнуло от этого воспоминания.       Зато возрос шанс получить синяк под глазом, перелом носа или пару трещин в рёбрах просто потому, что более-менее физически развитым ублюдкам хотелось продемонстрировать своё превосходство.       Освальд почувствовал резкий толчок в плечо и в ту же секунду оказался впечатанным в стену, больно ударившись о неё затылком.       — Надо же, — притворно дружелюбным тоном проговорил нависнувший над ним мужчина. — Неужели сам Пингвин пожаловал. Какая честь.       Судя по тому, что это не вызвало никакой реакции у охраны, а несколько заключённых лишь лениво повернули в их сторону головы, подобное считалось здесь за норму. Восхитительно.       Освальд смотрел в лицо мужчине, на тонкий с горбинкой нос, который даже можно было назвать аристократическим, и желтовато-серую кожу, будучи уверенным, что знал его. У Кобблпота было много связей, но не все из них он использовал исключительно на взаимовыгодных условиях.       Арестант был ненамного выше самого Освальда, но ощутимо сильнее. Шанс вырваться равнялся примерно нулю. Да и какой в этом смысл? Ближайшие месяцы до суда он всё равно проведёт здесь. Бежать ему некуда.       — Кажется, в нашу последнюю встречу у тебя было на один глаз больше.       — Лучше отойди от меня, и я сделаю вид, что у меня внезапный приступ амнезии. Для твоего же блага, — предупредил Освальд, пытаясь не выдавать внутреннего напряжения. — Или ты серьёзно думаешь, что я здесь не потому, что сам так захотел? Что не смог бы подкупить пару судей? — прошипел он, оскалившись и пытаясь создать хотя бы иллюзию контроля. — Попасть сюда по протекции копа, зад которого я прикрывал столько раз и с которым полгода назад оборонял город, — слишком даже для меня.       Вслух прозвучало ещё смешнее. При иных обстоятельствах Освальд, может, даже посмеялся бы над такой нелепой иронией.       Его почти сломали тогда, в Аркхэме, когда он попал в лапы Джерома. И пусть рыжеголовый выродок давно мёртв, воспоминания Освальда о тех днях сейчас ожили во всех красках. Ему хотелось вырвать этот кусок из памяти как один из самых отвратительных моментов своей жизни, который собрал в себе всё, что Освальд ненавидел и чего боялся больше всего: унижение, одиночество и беспомощность. Но сейчас рядом не было Эдварда Нигмы, даже ненавидящего его и едва оправившегося от последствий заморозки. Рядом, по сути, никого не было. Как и всегда, оставалось надеяться лишь на себя.       Мужчина хищно ухмыльнулся, и Кобблпот почувствовал, как ускользает его последний шанс на хотя бы терпимое существование.       — Как страшно, — сказал он и скорчил гримасу. — А ты забавный. Но слишком уж говорливый. Но ничего. — Он поднёс к лицу Кобблпота вторую руку, большим пальцем коснулся его нижней губы и отогнул её. Освальд пытался не выдать сковавшего его ужаса. — Мы над этим поработаем. — Он похлопал его по щеке. Освальд рефлекторно отвернулся, пытаясь уйти от прикосновения, и начал осматривать помещение в поисках помощи. Никто даже не смотрел в их сторону. Он почувствовал, как к горлу подступила паника, и непроизвольно начал дышать чаще. — Правда?       — Отойди от меня.       — А то что? — Мужчина самодовольно ухмыльнулся, обнажив ровный ряд зубов и упиваясь чувством собственного превосходства.       Морган. Его имя Генри Морган.       Освальд сотрудничал с ним ещё до падения мостов, пока тот не начал требовать слишком многого. Вполне обыденная ситуация для криминального Готэма, так что он сначала даже не придал ей особого значения. Прекращать сотрудничество с целой организацией из-за одного выскочки, посчитавшего, что он чего-то да стоит, было невыгодно, так что Освальду пришлось заняться поиском метода воздействия на него. Как оказалось, прятать свои слабости Морган умел очень хорошо, даже мастерски. Но недостаточно хорошо для такого, как Кобблпот.       — Можешь делать со мной всё что пожелаешь, — ответил Освальд и зло улыбнулся, сверкнув глазами. — Вот только после этого дорогой дядя Генри уже вряд ли получит письмо от своей любимой сестрёнки Мэри и племянничка Джонни.       Он говорил уверенно, негромким, но твёрдым голосом, но в груди всё сжалось от осознания того, что́ будет, если его провокация не сработает. Его и без того убогое существование превратится в ад, и ни Эд, ни Джим, ни полиция — никто ему не поможет.       — Дешёвый блеф, — прорычав это, Генри оскалился и сжал его горло.       — Возможно. А может и нет. — Освальд ухмыльнулся и запрокинул голову. — Рискнёшь?       Кобблпот давно понял: самая действенная тактика — игра на слабостях. Он использовал её бесчисленное количество раз — и она всегда срабатывала. И этот не был исключением.       Хватка на горле ослабла, и Освальд резко подался вперёд, вырываясь из неё. С надменным видом отряхнув плечо, он окинул мужчину презрительным взглядом.       — Если в твоих интересах сохранить жизни сестры и племянника, советую передать своим дружкам, чтобы они искали развлечение в другом месте, — холодно бросил он и, сохраняя лицо, направился в противоположную от Моргана сторону, сопровождаемый тишиной и ошеломлёнными взглядами арестантов.       Его вдруг начало сильно трясти, и он глубоко вздохнул, стараясь дышать ровнее и глубже. Нельзя демонстрировать свои страхи и слабости. В нынешних обстоятельствах — тем более. Освальд выдохнул и распрямил плечи. Он должен выжить любой ценой.       После этого случая его действительно оставили в покое, насколько это вообще возможно в реалиях Блэкгейта. Многие заключённые переговаривались о нём между собой, но самого Пингвина старались избегать. Всё-таки репутация криминального авторитета, хоть и бывшего, давала многое. К тому же, отбыть в блоке «C» девять полных дней без единого синяка или сломанного носа было подобно чуду.       Кобблпот не знал, стараниями ли нового комиссара или же его собственными, но пребывание в Блэкгейте всё более походило на уровень «терпимо». Отдельным пунктом он даже отметил то, что здесь не было того мерзкого желе, сделанного то ли из помоев, то ли из куриных мозгов, один вид которого вызывал у Освальда рвотный позыв и множество неприятных ассоциаций. По-клоунски рыжих, жутко смеющихся и безумных ассоциаций, подобных которым запирают не здесь, а севернее, в другом месте лишения свободы.       Залогом его относительно спокойного пребывания здесь во многом стали заработанный авторитет, хорошая память на детали и везение в чистом виде. А вот Эду могло не так повезти.       Конечно, Освальду не была безразлична его судьба, но ничего, кроме попытки шантажа Гордона, он предпринять не мог. К тому же, он поступил так, как, по его мнению, Гордон того заслуживал. Он использовал против Освальда его слабость, а Кобблпот при необходимости мог использовать слабость новоиспечённого комиссара. Но чего бы Освальд ни добивался, какие обороты ни набирала бы его деятельность, Джеймс едва ли воспринимал его всерьёз. Кобблпот использовал его болевую точку в образе Лесли даже не столь потому, что хотел отомстить. Он использовал Ли, потому что риск жизни и свободе кого-то из его близких — единственное, что заставило бы Гордона испугаться. Угрозу карьере или репутации он едва ли воспринял бы всерьёз. И если с Нигмой всё же что-то случится, у Освальда не останется точек давления, а такой расклад Гордону крайне невыгоден. Это давало хоть какую-то надежду на то, что Эдвард будет хотя бы в относительном порядке.       Освальд думал о том, что его вполне устраивает вид взаимоотношений, на котором они сошлись после баррикад. На большее он даже не надеялся и давно смирился, что для них с Эдом уже ничего не станет как раньше. Эд не забудет причинённой ему боли, как Освальд не забудет своей. Прошлое не вернёшь и не переиграешь. Но, как бы ни было тяжело, они действительно пытались дать этому союзу шанс. Никто из них, словно соблюдая негласное правило, не упоминал их совместное прошлое, и их диалоги больше не напоминали словесные баталии, где каждый пытался задеть побольнее, вооружившись ядовитым сарказмом и списком претензий. Но он не строил иллюзий по поводу Нигмы, прекрасно понимая, что ему нужен союзник, а не сам Освальд.       Он не знал, как Эдвард отреагировал на слова Джеймса и воспринял ли их всерьёз. Конечно, он хотел довериться Нигме и поверить в лучшее. Но не мог не предположить, что в один прекрасный день тому не надоест гнить в психиатрической лечебнице и что желание забрать своё не затмит желание увидеть Освальда живым. Кобблпот не знал, сможет ли простить очередное предательство, но, возможно, сможет хотя бы понять.       Да, может, он не был ему хорошим другом. Но он сделает всё, чтобы сохранить ему жизнь. И уже начал продумывать план действий, если Эд выберет не его.