Most crippling weakness

      Освальд положил ладонь на ручку массивной деревянной двери и в задумчивости застыл. Он ни разу не входил в комнату Эда после ареста, она пустовала уже около полугода. Глубоко вздохнув, он наконец провернул ключ и вошёл.       Окно закрывали тяжёлые тёмные шторы, но в комнату всё равно пробилось несколько лучей света, в них летали частицы пыли. Освальд чихнул, закрыл дверь и прошёл вглубь комнаты.       Сразу привлекли внимание аккуратно сложенные на стуле вещи и идеально заправленная кровать. Освальд улыбнулся уголками губ. Как бы Эд ни изменился за все эти годы, некоторые его привычки, казалось, не изменятся никогда.       Над столом канцелярскими кнопками была закреплена карта города, а возле неё висела пробковая доска, вся в каких-то схемах, смысл которых Освальд не особо понимал. Он переступил через стоящий на полу граммофон и подошёл ближе, стараясь не потревожить ничего из мебели и вещей.       На самом столе располагалась раскрытая записная книжка, страницы которой покрылись слоем пыли, наполовину сточенный карандаш, газета за восемнадцатое сентября, аптечка и пара книг по медицине. Одна из них была открыта на параграфе о перевязках, там же Эд сделал закладку. Человек, способный детально рассказать о внешнем и внутреннем строении глаза и самостоятельно сшить пулевое ранение, решил убедиться, правильно ли делает перевязку.       Освальд достал из нагрудного кармана карту в виде вопросительного знака и аккуратно, стараясь не потревожить лежащие на столе вещи, положил её возле лампы. Потом в последний раз окинул комнату взглядом и собрался было уходить, но вдруг уловил что-то боковым зрением и замер.       Единственным предметом, который выбивался из общей картины комнаты Эда, была небольшая фарфоровая чашка. Эдвард обычно не пил из таких, отдавая предпочтение обычным кружкам. Освальд очень медленно развернулся, взял её в руки и, как зачарованный, уставился куда-то сквозь неё. Взгляд, отрешённый и задумчивый, сменился яростным, в глазах блеснули злые слёзы. Послышался треск стекла, и на пол посыпались белые осколки. Мгновенье спустя содержимое стола с грохотом оказалось на полу и подняло облако пыли.       Резкий звук чуть отрезвил, и Освальд, часто и глубоко дыша, округлившимися глазами посмотрел на пол. Неосознанно попятился назад, споткнулся о что-то, задел массивные шторы — и яркий солнечный свет больно ударил по ещё не успевшему адаптироваться глазу. Освальд, негромко вскрикнув, закрыл его ладонью и болезненно зашипел.       Уже окончательно успокоившись и всё ещё держась за глаз, он присел на край кровати. Аккуратно взял в руки подушку. Слегка погладил, пачкая её белую поверхность красным, и поджал дрожащие губы.

***

      Эдвард поставил сумку, в конце поездки словно потяжелевшую в несколько раз, у входа в свою новую квартиру. Закрыл входную дверь, прокрутил оба замка и без особого энтузиазма осмотрелся. Комната оказалась ничем не примечательной. Светлая, небольшая, но достаточно просторная. Обезличенная.       С тихим стоном Эдвард упал на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, в роли которой выступил небольшой диван бежевого цвета. Ночь, дорога и поиск жилья совсем вымотали его. И ещё те слова Освальда…       Проснулся он ближе к вечеру с лёгкой тошнотой, пересохшим горлом и болящей головой. Налив в стакан воды и приложив его ко лбу, включил какой-то новостной канал.       — Сегодня, около полуночи, в психиатрической лечебнице Аркхэм произошёл мощный взрыв. Больше всего пострадало правое крыло здания. Спасательные работы всё ещё продолжаются, на данный момент известно о двадцати трëх жертвах и более пятидесяти пострадавших. Все жертвы опознаны, среди них — Эдвард Нигма, признанный виновным несколькими месяцами ранее в подрыве Убежища, пристанища обездоленных в тяжëлое для города время. Причина трагедии пока не установлена. Полиция придерживается версии об утечке газа, однако местные жители считают, что это месть человеку, подорвавшему Убежище. Иначе как объяснить, уверяют они, что центром трагедии стало именно правое крыло, а самого подрывника настигла такая же участь, как и сотни его жертв?

***

      Дорогой гроб из красного дерева уже давно исчез под слоями земли, но Освальд, тяжело навалившись на трость почти всем своим весом, продолжал отстранённо смотреть на надгробие с выбитым на нём «Эдвард Нигма». Занимаясь организацией похорон, он случайно узнал его настоящую фамилию. Тот сменил её, как только ему исполнилось восемнадцать лет. Не то чтобы Освальд не оценил игру слов с инициалом имени и новой фамилией Эда, но он и представить не мог, что узнает что-то о его прошлом именно таким образом. Искать родственников Эдварда он не стал. Из той же стопки документов он узнал, что его мать умерла в очень молодом возрасте, а отец погиб какой-то нелепой смертью, когда Эду было около семнадцати. Тот ни разу, ни единым словом не упоминал хоть какие-то подробности своей жизни до встречи с Освальдом. Даже в далёкие времена его мэрства и предмэрства, когда к доверию между ними не успела добавиться приписка «но», Эд лишь кивал и, сжав в линию губы, улыбался на рассказы Освальда о матери, отце, хороших и не очень моментах детства и юношества, но поддерживал диалог только вопросами о прошлом Освальда и ни разу не дополнил что-то от себя. Эд оправдывал аллюзию, созданную с помощью новой фамилии, и до сих пор во многом оставался для Освальда загадкой. Которую он, похоже, уже никогда не разгадает.       Нога болела от длительного пребывания на холодной влажной земле, необработанные порезы на ладонях неприятно ныли, но Освальд не двигался с места.       Это… отрезвляло. Показывало альтернативу. Отъезд Эда действительно не был высокой ценой. В гробу находилось не его тело. Остальное Освальд вполне мог пережить.       — Хей.       Низкий, но бархатно-мягкий голос Освальд узнал сразу: Лесли. Он даже не заметил, как та подошла почти вплотную. Она положила около надгробия букет белых лилий, ставший единственным ярким пятном, не считая букета чёрных калл, принесённых Освальдом, и лежащей чуть поодаль пары цветов гардении. Кто их оставил, Освальд не знал и не имел догадок.       — Всë ещë не верится, что его больше нет, — сказала Ли после какого-то времени, проведëнного в молчании. — Не могу выбросить это из головы, его последние минуты. Думаешь, это была месть за Убежище?       Освальд пожал плечами и продолжил смотреть на надгробие. Лесли вздохнула.       — Я понимаю, что тебе тяжело сейчас, но откладывать нельзя. Без твоего участия ничего не выйдет.       — Я знаю, — ответил тот равнодушно.       Ли положила ладонь ему на плечо.       — Он тоже не был для меня чужим человеком. Мне очень жаль.       Освальд кивнул, не вникая в смысл сказанного, и даже не заметил, как она ушла.

***

      — Возьмите Пингвина под стражу.       Голосом Гордона прозвучала фраза, которую Освальд ожидал, но надеялся не услышать. Все наводки были использованы: здание мэрии оккупировано, комиссар в бегах, новоизбранный мэр схвачен. Участие Кобблпота больше не нужно. Кобблпот больше не нужен. Как предсказуемо.       Никто из полицейских не сдвинулся с места. Освальд, приподняв, словно в ожидании чего-то, брови, остался таким же расслабленным. Джим нахмурился и попытался приблизиться к нему самостоятельно. Раздался металлический перезвон оружия, и Гордон оказался прямо под его прицелом.       — Как же мне нравится этот твой взгляд! — заметил Освальд с довольным смешком. — Растерянность и с опозданием доходящее осознание.       — Ты планировал это с того же дня, когда предложил свой план, — констатировал Гордон. — Искал метод, как не только свергнуть верхушку, но и вывести из строя действующих мэра и комиссара. А потом меня.       Освальд хмыкнул, вскинув брови и задрав подбородок.       — Ты правда думал, что я не пойму, к чему всë идёт? Поверю, что ты бы смирился с потерей власти в городе? Что не захотел бы вернуться в полицию?       Гордон молчал.       — Ты пришёл бы ко мне, рано или поздно, — продолжил Освальд, и в его голосе прозвучало больше горечи, чем иронии. — Посмотрел бы сверху вниз, сказал, что нужно моë содействие. Использовал бы, а потом бросил бы гнить за решëтку! — выкрикнул Освальд так, что в ушах начало звенеть.       Ему так хотелось доказать Джеймсу — одному из немногих ныне живых, кто видел его на самом дне — что он теперь некто больший, чем шестёрка Фиш, вынужденная раболепствовать и подстраиваться под каждого в попытках подняться на полступени выше. Не на следующий этаж, а хотя бы из ямы, из подвала. Он обвёл вокруг пальца всю действующую верхушку мафии, выстроил свою империю, стал королём Готэма. Но обращённый на него взгляд Джеймса Гордона оставался таким же, как и в их первую встречу.       Эд был прав. Он никогда не был в глазах Гордона кем-то большим, чем мальчик с зонтиком. И никогда не будет. Джим продолжит пользоваться им, продолжит требовать помощи, а потом презрительно поморщится и бросит за решëтку. Освальд должен был понять это ещë много лет назад, но почему-то каждый раз давал Джиму шанс. Возможно, из-за глупой сентиментальной мысли «он ведь спас меня тогда». Или просто неспособности признать, что от него больше проблем, чем пользы. Но везде есть грань, и Джим Гордон перешагнул её, когда полгода назад опустился до уровня Тео Галавана.       — Освальд, послушай. Ты не знаешь, во что ввязываешься. Будешь высовываться сейчас — тебя просто уберут. — Освальд закатил глаза и хмыкнул. Какая забота. Может, и Блэкгейт с Аркхэмом были для его же блага? — Тебе нужна поддержка со стороны официальной власти и полиции, включая комиссара и мэра.       — Так вот же он! — воскликнул Освальд. — Комиссар, к величайшему сожалению, пока отсутствует, но! Господин мэр, — торжественно сказал он, подойдя к тому вплотную. — Я ведь могу рассчитывать на вашу поддержку? — спросил он. Обри нахмурился и опустил голову. — Господин мэр? — повторил Освальд с нажимом. Потом кивнул одному из полицейских, и тот вдавил в его грудь пистолет. Обри, не поднимая головы, часто закивал. — Замечательно! Вот видишь, Джим! Всё не так уж сложно.       Гордон на его беспечный тон никак не отреагировал.       Такое поведение Кобблпота пугало. Не жестокостью, а своей безрассудностью. Пингвин — стратег и параноик, ищущий заговор в каждом неосторожном слове и проверяющий еду на наличие ядов. Он не мог не понимать, к чему приведут его действия. И это не было похоже на какую-то из ступеней очередного многоэтапного плана.       — Продолжишь в том же духе — будешь лежать там же, где Нигма.       Освальд моментально изменился в лице. Уголки губ опустились, взгляд сделался колючим и злым.       — О, мистер Гордон, насчëт моей жизни не беспокойтесь. Сейчас это не главная ваша забота.       Произнеся это, Освальд неспешно захромал к выходу, стуча тростью по паркету, но вдруг резко замер и развернулся на каблуках.       — Чуть не забыл, — сказал он с широкой улыбкой, подняв вверх указательный палец. Он протянул руку ладонью вверх одному из полицейских, и тот вложил в неë пистолет. Джеймс непонимающе нахмурился. — Скажу откровенно: меня давно не покидала эта мысль.       Произнеся это, он выстрелил Джеймсу в колено. Правое. Потом осмотрел скривившегося от боли, но не издавшего ни звука Джима оценивающим взглядом и презрительно поморщился. Манерным движением бросил оружие на пол и направился к выходу.       Он помнил своё наставление: сделай город своим или сожги его дотла.       — Оззи, ты, как вижу, с первого раза не понимаешь, — проворковала Барбара притворно дружелюбным тоном и, резко поменявшись в лице, дополнила уже жестко и холодно: — Что же, повторю ещë раз: бери свои костыли и проваливай отсюда.       — Я предлагаю решить это мирно. Этот клуб ведь явно работает не только по своему основному назначению, а тебе только недавно даровали помилование. Как думаешь, Джим одобрит? Даст ли очередной шанс? — спросил Освальд и улыбнулся. Барбара ответила ему такой же фальшивой улыбкой. — Я войду в твоё положение и любезно предложу вот что: ты уходишь с незапятнанной репутацией и без проблем с законом и делами семейными, а я, так уж и быть, забираю клуб и лишаю тебя всех связанных с ним проблем.       — Какое заманчивое предложение, — ответила Кин елейным голосом. — К сожалению, вынуждена от него отказаться. Но я ценю твою заботу.       — Тебя ведь поймают, эта власть или следующая. — Кобблпот пожал плечами. — Это лишь вопрос времени. Но как же объяснить малышке Барбаре Ли, что с мамой ей можно общаться только через специальное окошко?       — Убирайся отсюда, — приказала Барбара, уже не пытаясь любезничать. — Леди, — обратилась она к своим сотрудницам, — покажите этому мужчине, в какой стороне выход.       — Ты сама свидетельница: я пытался решить это без крови, — сказал Освальд с таким скорбным выражением лица, словно действительно сожалел.       Послышался свист и треск стекла, и на полу оказалось около десятка тел с аккуратными отверстиями во лбах. Освальд, положив обе ладони на трость, не сдвинулся с места, словно ничего не произошло.       — Ты… — начала Кин, трясясь от злости и смотря на Кобблпота исподлобья. — Я распорю твою глотку, а потом…       При попытке приблизиться к нему на лбу и груди Барбары появились красные точки.       — За это, — Освальд обвëл комнату взглядом и уже сам приблизился к Барбаре, — я должен бы убить тебя. Но… Знаешь, Барбара, у нас есть история. Так что я, пожалуй, проявлю сегодня милосердие. Ты же ценишь мою заботу.       — Не надейся, что я это просто так оставлю, — ответила Барбара и, задев Освальда плечом, направилась к выходу.       Освальд пожал плечами и медленно развернулся вокруг своей оси, оценивая фронт работ.

***

      Работать (теперь официально!) на Освальда Кобблпота было… здорово. Необходимость носить строгие костюмы и туфли вместо удобной одежды и кроссовок, Роберта, конечно, неописуемо расстраивала, но в комплекте с ними шли проживание в особняке и не последняя в городе должность. В общем, чувствовал себя он вполне комфортно. До того момента.       Зал Айсберга заливал голубой свет, играла какая-то музыка, а интерьер действительно теперь был под стать своему владельцу. Зонтики на потолке смотрелись мило. Ничто не напоминало о событиях того вечера. Но из головы не выходил запах металла и зрелище десятка тел на мраморном полу.       — Что ты имеешь в виду под «Гордон в бегах»?! — услышал Роберт возмущëнный возглас Пингвина, когда подошëл к барной стойке.       Мужчина, склонившийся к его уху, что-то ответил, но из-за шума Роберт ничего не расслышал.       — Как можно было не уследить за человеком, который не способен даже… убежать? Уйти? — снова выделился из общего шума высокий голос Пингвина, в который от переизбытка эмоций уже закрались визгливые нотки.       После ещë пары причитаний Кобблпот закончил и повернулся к бару, угрюмо сгорбившись над столешницей. Тогда Роберт наконец обратился к нему:       — Мистер Кобблпот…       — Не сейчас.       — Но это очень…       — Я сказал: не сейчас!       Освальд не глядя выстрелил два раза по направлению звука. Из толпы сначала раздались крики — потом всë резко стихло. Даже музыка, казалось, стала тише. Он медленно обернулся с выражением испуга на лице. Роберт стоял неподвижно, словно боясь шевельнуться, а в стене, в паре дюймов от него, виднелись два свежих отверстия от пуль. Освальд открыл рот, словно хотел сказать что-то, но лишь продолжил смотреть на него изумлëнным взглядом.       Роберт, сильно побледневший, поспешно удалился. В зале снова стало шумно, словно ничего не произошло. Освальд рассеянно несколько раз перевëл взгляд от своего бокала в сторону пострадавшей стены и обратно.