Most crippling weakness

      Когда Эдвард открыл глаза, уже рассвело. Небо наконец прояснилось, и приглушённый свет пробивался даже сквозь покрытые многолетним слоем пыли стёкла окон. Освальд разговаривал с кем-то по телефону. Эд поднял голову и, сильно щурясь, окинул себя полусонным взглядом. С его плеч свисало какое-то старое одеяло, на столе лежала маленькая подушка, продавленная по центру и с небольшим влажным пятном, его очки располагались сбоку от неё.       Он не знал, сколько проспал (настенные часы уже давно остановились на отметке 3:41), но, к счастью, недостаточно долго, чтобы их успели найти.       — Нет, налево, потом направо, по длинной улице. Нет. Боже. Да, теперь оно. Отлично. — Освальд захлопнул Эдов телефон-раскладушку и обернулся. Эдвард торопливо надел очки и вытер с уголка губ остатки слюны. — Эд, ты проснулся.       — Что происходит? — спросил тот севшим голосом. — С кем ты говорил?       — Нужно уходить отсюда. Роберт сказал, что в особняке всё спокойно.       Эд нахмурился.       — Ты уверен, что ему стоит доверять?       Освальд посмотрел на него долгим взглядом и помолчал какое-то время.       — Оставаться здесь без оружия и хоть каких-то ресурсов ещё опаснее. — Освальд пожал плечами.       Эд напрягся, встал и потянулся за пистолетом, услышав стук в дверь.       — О, ну наконец-то.       На пороге появился Роберт. В полный рост, не на стуле в комнате для допросов, он оказался ещё выше, чем Эдвард предполагал. Эд опёрся плечом о стену и инстинктивно приосанился.       — Что с твоим лицом? — вместо приветствия спросил Освальд и скривил в недоумении лицо. На лбу Роберта красовался большой лиловый синяк, который не скрывала даже уложенная набок чёлка. — Меня всего сутки не было, куда ты уже успел влезть?       Нигма, стоящий за спиной Освальда, бросил на Роберта выразительный взгляд.       — Я… Упал. На стол.       Освальд выгнул бровь.       — Лбом?       — Да.       Освальд закатил глаза.       Уже в особняке Ван Далей, вдали от посторонних — и не внушающих, к слову, никакого доверия — глаз и после того, как Освальд уговорил его обработать рану на шее, Эдвард наконец начал разговор.       — Ты исчезаешь, все думают, что ты мёртв, но всё намекает на инсценировку, потом Ли пропадает тоже, потом Гордон…       — Лесли пропала? — Освальд настороженно посмотрел Эду в глаза. Тот кивнул.       Освальд тяжело вздохнул и сжал пальцами переносицу.       — Эд, помнишь, ещё до этого всего, до суда, мы встретились под надзором? — осторожно начал он. — Я выбил нам те десять минут в обмен на информацию о Софии и её союзниках.       — О Фальконе? Но зачем Гордону…       — Потому что она исчезла.       Эд уставился на Освальда.       — Ты серьёзно сейчас?       — К сожалению.       — Но… каким образом? Она не могла бы даже ходить, она даже…       — Ну, я сказал то же самое. — Освальд пожал плечами. — Но это факт.       Эд в ступоре смотрел на Освальда, будто пытаясь переварить информацию.       — Когда я пытался понять, что с тобой случилось, меня нашёл человек, который говорил об Убежище. Он явно не наёмник, не военный. Тогда к чему здесь…       — У неё не было своих людей. Я лично перебил каждого, кто вызывал малейшие подозрения. Поэтому ей нужно было начинать с нуля. И если люди не готовы идти за ней, они могут идти за идею. У многих в городе есть кто-то из близких или знакомых, кто погиб в Убежище. Это и есть её люди. Она объединила их общей ненавистью — ненавистью к тебе. А мне… мне просто повезло, что ей было бы мало убить меня сразу. — Он помолчал немного. — Она знала, что ты снова появишься в Готэме. Или пыталась это выяснить.       Освальд взял Эдварда за предплечье и серьёзно посмотрел ему в глаза.       — Лучшее, что мы можем сделать сейчас, это держаться вместе и соблюдать осторожность.       Эд запоздало кивнул, думая о чём-то своём.       Дело об «убийстве» Пингвина замяли. Официальная версия заключалась в том, что это качественно спланированная инсценировка, устроенная самим Кобблпотом для выявления недостаточно лояльно настроенных подчинённых. Впрочем, Освальд действительно этим воспользовался. В Айсберге и особняке Ван Далей несколько дней не стихали выстрелы.       Как Эдвард и ожидал, никаких серьёзных действий София предпринимать не спешила. Управлять группировкой, по большей части состоящей из офисных клерков, обычных работяг и прочих личностей, державших автомат только в видеоиграх, было явно задачей не из лёгких. Но если нет превосходства в силе, тебе остаётся выжидать подходящий момент.       Поэтому Эдвард не терял бдительности. Он прекрасно помнил, чем ему это обернулось в прошлый раз.       Эд слегка дрожащей рукой высыпал на ладонь горсть таблеток и какое-то время гипнотизировал их взглядом.       Думалось всё ещё с трудом, и состояние его мозга было немногим лучше, чем после полугодового пребывания во льдах. Он постоянно чувствовал себя так, будто его тело страдает от хронического недосыпа. Он пытался всегда спать достаточное количество часов, даже соблюдал строгий режим, но это не помогало. Эд пытался найти причины ухудшения своего состояния в периоде лечения в Аркхэме после суда, но ему так и не удалось ничего вспомнить. Пара смутных отрывков — не более. Словно это и вовсе происходило не с ним.       Он пытался тренировать свой мозг. Бывало, часами бился над головоломкой, на решение которой раньше уходила пара минут. Не успевал ответить на вопрос в какой-то викторине по радио, даже если знал ответ. Забывал простейшие шахматные стратегии, путался в формулировках теорем, с трудом вспоминал аккорды. И даже загадки больше не отличались ни красотой, ни изящностью, и спустя какое-то время он и вовсе перестал их придумывать.       Каждый проигрыш, каждый момент забывчивости, каждый приступ рассеянности били по его и так пострадавшему самолюбию. Бывало, он и вовсе хотел отказаться от всей этой затеи, но каждый раз напоминал себе о возможных последствиях и прятал эти мысли в самые дальние уголки сознания.       Но его волновала ещё одна вещь. Лишь вопрос времени, когда Освальд заметит перемену в нём. Сомнений в этом у Эдварда не было.       Если уже не заметил. Освальд вёл себя подчёркнуто сдержанно и даже отстранённо, неохотно делился планами и мыслями, а иногда Эду казалось, что он и вовсе избегает его. Сначала Эдвард списывал это на серьёзность ситуации, в которой они оказались, но шли недели, а ничего не менялось. Ну, впрочем, неудивительно.       Кто он теперь? Загадочник? Умнейший человек Готэма?       Но его больше нет. Ты просто Эд Нигма.       Он был гениален. В нём нуждались. Им восхищались, и даже не столь важно — как союзником или как врагом. И даже победа над ним была выставлена напоказ, как вожделенный и ценный трофей.       Но кому может быть интересен просто Эд, верно?       — Эд, что ты думаешь…       Нигма резко обернулся, задев локтем наполненный водой стакан, и тот опрокинулся и омочил ковёр.       — Что ты делаешь?       — Это… помогает стабилизировать состояние после Аркхэма, — оправдался Эдвард и рассеянно посмотрел на свою ладонь, на которой красноречиво выделялись белые кружочки.       Освальд ничего не ответил, но по выражению его лица было понятно, что он не очень поверил. Эд отвернулся и неловко поднял стакан с пола.       — Эд, ты уверен, что ты хочешь остаться в городе? — спросил Освальд после затянувшегося молчания.       Что ж, рано или поздно этот разговор должен был случиться.       — Я в состоянии решить, что делать со своей жизнью, Освальд, — ответил Эд сухо.       — Да, я не про это, просто…       — Давай тогда на этом и закончим.       Освальд выглядел расстроенным и задумчивым.       — Ладно, — сменил тему Освальд, — ты не видел Роберта?       — Нет. — Эдвард пожал плечами. — Но он может быть в гостиной.       Освальд слабо кивнул и удалился.       Эд был уверен, что с этим Робертом что-то нечисто, но не мог доказать это, а Освальд всё никак не хотел открыть глаза и признать очевидное.       Но ещё больше раздражало то, что тот не делал ничего обличающего. Не совершал непонятных звонков, не пропадал надолго, не реагировал на провокации (Эду иногда казалось, что тот и вовсе не понимал, что это провокации), да и вообще не общался ни с кем, кроме своего младшего брата. В Готэме, конечно, возможно всё, но вряд ли он обсуждал заговоры с шестилеткой.       Эд устало вздохнул и поморщился, проглотив препараты.       Принять поставку — галочка в кружочке.       Заплатить сотрудникам Айсберга — галочка в кружочке.       Забрать костюм «ну я не помню, какой именно, Роберт, разберись сам, не до этого сейчас» — галочка без кружочка.       Роберт сидел в кресле, поджав под себя ноги, и заполнял список дел, который всегда держал при себе.       — Он ведь не уедет просто так, — продолжил свой монолог Кобблпот и прикусил зубами ногти. Эту привычку Роберт заметил ещё давно: если он так делал, значит, нервничал.       В последнее время темы для разговоров у мистера Пингвина можно было разделить на две категории: все тупые и бесят его и что-то про Эдварда Нигму. Судя по интонации и встревоженно-обречённому выражению лица, на этот раз было второе.       — Если бы он не был таким упрямым, — сокрушающимся тоном продолжил тот и драматично взмахнул запястьем.       — Угум, — согласился Роберт скорее автоматически, чем осмысленно.       — Ещё эта София, — продолжил Освальд, развернувшись на каблуках. — Ну сидела бы себе на материке или ещё где-то, не знаю. И без неё проблем хватало.       Роберт напрягся и ещё больше подобрал под себя ноги, когда в комнату вошёл Эдвард.       Он знал, что он не нравится Нигме. Если раздражённые взгляды и брошенные вскользь фразы он на свой счёт принимать не привык, то синяка, красовавшегося лилово-жёлтым градиентом на его лбу недели три, было вполне достаточно, чтобы в этом убедиться.       — Роберт, тебе не нужно проверить накладные? — спросил Нигма ледяным тоном.       — Да вроде нет, — ответил тот, не отрываясь от блокнота.       Повисла пауза, и Роберт поднял голову и встретился с таранящим его взглядом.       — Ну, у меня в списке ничего не отмечено, так что…       — Роберт, — с тяжёлым вздохом прервал его Освальд и сжал пальцами переносицу. — Просто иди займись чему-нибудь, ладно?       Эд стоял молча, пока скрип лестничных ступеней не стих, и только после этого заговорил:       — Освальд. — По его интонации Кобблпот понял, что у того начало кончаться терпение. — Он был единственным, кто знал, что я жив. Он в курсе практических всех твоих дел. Он постоянно вертится где-то рядом. Что ещё нужно, чтобы ты мне поверил? — его голос прозвучал немного обиженно. — Чтобы он лично наставил на тебя пистолет? Или доброжелательно открыл дверь копам или Софии?       — Эд, я понимаю твоё беспокойство, — ответил Освальд слегка раздражённым тоном. — Но мы уже обсуждали это. Я знаю его. И могу заявить, что он не способен на махинации у меня за спиной.       — Ты так решил потому, что он умело пускает пыль в глаза, прикидываясь паинькой, и пару месяцев помогал тебе с адаптацией, и то потому, что работал на тебя? Сколько уже раз было такое, что…       — Эдвард.       Эд нахмурил брови и помолчал немного, словно колебаясь.       — Что ж, — недовольным тоном начал он, — тебе нужны доказательства посущественнее, чем мои слова, верно? Вот, — заявил Эд и достал из кармана флакон с каким-то препаратом.       — Что это? — Освальд слегка брезгливо взял предмет в руки и повертел, взглянув на него со всех сторон.       — Остатки чего были найдены в твоей кружке перед исчезновением, — серьёзно ответил Эдвард. — Угадай, у кого я это нашёл.       Освальд сначала посмотрел на него долгим взглядом и поднял брови. Откуда я могу знать, мол, ты же нашёл. В ту же секунду его ошеломила догадка:       — Подожди, ты хочешь сказать, что…       — Именно, — отрезал Нигма ещё до того, как Кобблпот закончил. — Теперь ты мне веришь?       — Эд, подожди, ты в этом уверен? Может быть…       Освальд замолчал и тяжело вздохнул, встретившись с серьёзным взглядом Нигмы.       — Ты прав, Эд. Я привязался к нему, и это мешает мне смотреть объективно. Мне не хотелось думать о такой возможности… Я… Прости, что не поверил тебе раньше.       Эдвард смягчился, хоть его и смутило слово «привязался». Он подошёл к Освальду и положил руку ему на плечо. Тот устало прислонил голову к его плечу.       — Ты единственный, кому я могу доверять, Эд. Спасибо, что ты со мной.       Эдвард улыбнулся уголками губ.       — Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Не волнуйся, я все улажу.       — Нет, — тихим твёрдым голосом возразил Освальд. — Я разберусь с ним сам.       Эд кивнул и вышел из комнаты, а Освальд тяжело опустился в кресло и ещё долго смотрел в стену пустым усталым взглядом.       Роберт расставлял книги в библиотеке, слушал музыку на стареньком радио и подтанцовывал в такт. Работы в последнее время было немного, а ничем не заниматься он не любил, поэтому в свободное время перебирал книжные полки. Или составлял список дел на следующий день. Или убирал. Или играл в видеоигры.       Ему нравилось, когда всё стояло на своих местах, причём в особом, одному ему известном порядке. Книги с красными корешками обязательно должны стоять слева от книг с жёлтыми, но при этом ни в коем случае не рядом с зелёными. Самые маленькие книги должны стоять наверху.       Он боковым зрением уловил, что в комнату вошёл Пингвин. Сначала он даже не обратил на него внимания. Как, в принципе, и всегда, когда Кобблпот не давал ему прямых поручений, потому что переварить такой огромный поток не всегда связной между собой информации Роберту было тяжело. Очень часто Кобблпот разговаривал на очень абстрактные темы и уходил в какую-то философию, и нередко казалось, будто он разговаривает сам с собой, хоть и находится в комнате со слушателем, который, правда, только делает вид, что слушает.       — Как долго ты работаешь на неё?       К сожалению, на этот раз обращались всё-таки к нему.       Он не понял вопроса и повернул голову. И тут же распахнул глаза и судорожно втянул ртом воздух, увидев направленный на него пистолет.       — На кого? — уточнил он очень тихим голосом. Он всё ещё не совсем понимал, чего от него хотят, но боялся ещё больше разозлить Кобблпота своими уточнениями. Роберт совсем не обладал способностью, как её называют, «понимать с полуслова», а мистер Пингвин часто раздражался, когда Роберт уточнял его инструкции, но за пистолет никогда не хватался. Впрочем, он не раз видел, как с пулей в голове или ножом в горле заканчивали даже образцовые сотрудники по причине плохого Пингвиньего настроения. То, что он ещё не оказался на их месте, сам Роберт обычно списывал на везение. Которое сегодня, видимо, у него закончилось.       Освальд нервно усмехнулся, его глаза недобро заблестели. Роберт инстинктивно сделал пару шагов назад, пока не упёрся спиной в стену.       — Что это, по-твоему? — Освальд показал ему найденный Эдом препарат.       — Какое-то лекарство?       Освальд хмыкнул, и Роберт ссутулился ещё больше.       — Я думал, тебе хотя бы хватит смелости признаться.       Освальд взвёл курок и, глубоко вздохнув, закрыл глаза. Роберт зажмурился и опустил голову, инстинктивно сжав в руках небольшую книгу, которую хотел поставить на полку.       Можно попросить вас не трогать голову?       Кобблпот выдохнул и возвёл взгляд к потолку. Он не видел расписанные на нём узоры, они все размылись в разноцветные круги. Он несколько раз перехватил пистолет, словно ему было неудобно его держать, и сглотнул ком в горле.       Его нужно убить. Никто не предавал Освальда Кобблпота и оставался безнаказанным. К тому же, он слишком много знал. Его нужно убить.       I’m taking a ride with my best friend.       I hope he never lets me down again.       По радио всё ещё играла музыка.       Promises me I’m as safe as houses       As long as I remember who’s wearing the trousers.       Он снова посмотрел на Роберта и сжал пистолет. Тот выглядел жалким и загнанным в угол.       На Освальда никогда не действовали ни слёзы, ни мольбы о пощаде или прощении, ни всхлипывания вперемешку с воплями о семье и детях. У него ни разу не дрогнула рука. Он убивал и за меньшее. Но Роберт не умолял, не просил прощения и даже не плакал. Он больше напоминал ребёнка, не понимающего, чем снова заслужил гнев непредсказуемого родителя. Освальда сбивала с толку такая реакция.       Кобблпот отвёл руку чуть в сторону и выстрелил. Роберт стоял, зажмурившись, ещё пару секунд, а потом перевёл на Освальда растерянный взгляд.       — Уходи.       Роберт медленно обернулся и посмотрел на пулевое отверстие в стене.       — Не попадайся мне на глаза. — Освальд опустил пистолет.       — Мне очень жаль, если я вас чем-то обидел, — тихо ответил Роберт, уходя. Затем развернулся на полпути и аккуратно положил на место книгу в салатовой обложке, которую всё это время держал в руках.       Освальд не мог ответить, почему не убил его. Осведомлённость Роберта во всех делах Кобблпота могла ему очень плохо выйти, попади она не в те руки.       Но почему он решил предать его? Мальчик верил каждому его слову, ни разу не попадался на чём-то сомнительном (а за годы в этом деле Освальд понял, на что обращать внимание), никогда не претендовал на власть, не был обделён деньгами. Какой у него мог быть мотив?       Впрочем, неважно, почему он это сделал. Видимо, Эдвард был прав: рано или поздно всё закончится этим.       See the stars, they’re shining bright.       Never let me down.       Радио не унималось, музыка дошла до своей кульминации, в голосе исполнителя слышалась просьба на грани с мольбой.       Освальд со злостью швырнул устройство в стену. Оно пошло трещиной и оставило в стене вмятину, но звук не заглох, а лишь исказился.       Everything’s alright tonight.       Never let me down.       Всё наконец стихло, когда на динамик обрушился удар каблука чёрно-белых лакированных туфель.       Оперев голову на ладонь, Освальд задумчиво смотрел на красное вино в бокале, в слабом освещении казавшееся почти чёрным.       Глупо было просто отпускать его. Его род деятельности не терпел слабостей.       Освальд поморщился и поставил бокал на стол. Не хотелось даже пить.       В голове роились мысли о всех исходах, на которые он обрёк себя, поддавшись минутной слабости. Он подверг опасности себя. Он подверг опасности Эда, о которой тот столько раз пытался его предупредить. Эд остался с ним, и Освальд пообещал себе не повторять прошлых ошибок и защитить его любыми возможными и невозможными способами. Как он мог так долго не замечать очевидное? Его сердце так и осталось его главной слабостью, и это всегда выходило ему боком в самые неподходящие моменты.       Освальд задавался вопросом, решился бы он выстрелить, если бы смог вернуться во времени на несколько часов назад. Точный на него ответ он дать так и не смог. Почему-то он не мог перестать думать о том, каков был мотив, хотя обычно такие вещи мало его интересовали: предательство есть предательство.       Поздние звонки никогда не были к добру. Освальд нехотя встал и поднял трубку.       — Привет, Освальд.       Кобблпот похолодел и сильнее сжал телефон, услышав знакомый голос.       — Чего ты хочешь? — совладав с дрожью в голосе, сухо спросил он.       — Мы тут с твоим сотрудником — уже бывшим, полагаю? — хотели бы встретиться. Приезжай через час на заброшенный завод в центре.       Освальд замер с телефоном руке, словно оглушённый звуком коротких гудков.       Он нервно прикусил ногти, его взгляд заметался по комнате, будто ища что-то.       София прибегает к старым методам. Это точно была ловушка. Будет очень глупо в спешке повестись на провокацию, и Освальд был уверен, что на это и был расчёт.       Но даже если он действительно работал на неё, София убьёт его. В этом у него сомнений не было.       Он не будет говорить Эду. Тот начнёт отговаривать, скажет, что это ловушка. И наверняка окажется прав, но времени на то, чтобы медлить, у него не было.       Голову Роберта скрывала плотная тканевая маска, как на смертниках. Освальд узнал его по росту и одежде.       Окна были наглухо заколочены досками и завалены хламом. То ли здание использовалось как укрытие годом ранее, то ли его замуровали намеренно, чтобы отвадить ходить сюда бродяг и любящих пощекотать нервы подростков. Как бы то ни было, даже от самого искусного снайпера здесь было мало пользы. Это и играло на руку, и вместе с тем связывало их.       Самой Софии не было, впрочем, Освальд и не ожидал её увидеть.       — Рада, что ты принял моё приглашение, Освальд, — донеслось из динамика, прикреплённого к телу одного из её людей.       — Как деликатно ты называешь это «приглашением», — саркастично ответил Освальд и хмыкнул. — Взяв в заложники моего сотрудника.       — Во-первых, он уже фактически не работает на тебя. Во-вторых, разве иначе ты согласился бы поговорить со мной, Освальд?       — По-моему, для этого есть более ёмкое название. Шантаж, если знаешь такое. И я думал, что заслуживаю личной встречи. — Фальконе проигнорировала эту фразу. — Так чего ты хочешь?       — Просто поговорить. Мирно.       Стоящие позади Роберта наёмники опустили оружие, но один из них направил пистолет на Роберта. Освальд медленно отвёл пистолет, согнув руку в локте и подняв её вверх, и кивнул своим людям.       — Освальд, понимаешь, у нас есть история. Мы разошлись на минорной ноте. Но давай оставим былые разногласия в прошлом. Я уважаю тебя как лидера и стратега. Но у меня есть свои интересы в этом городе. Давай заключим договор. Как двое взрослых людей. Я не буду вмешиваться в круг твоих интересов, а ты не будешь мешать моим. По-моему, это честный расклад. И, да, конечно, Роберт пойдёт с тобой.       Освальд не верил ни единому слову и внимательно следил за реакцией стоящих напротив людей, держа пистолет наготове и в любой момент готовясь действовать.       — Что скажешь, Освальд?       — Да. Это честный расклад, — сдержанно произнёс он.       Мужчина, стоящий за Робертом, не слишком сильно, но ощутимо толкнул его в спину. Он шёл медленными, неуклюжими шагами, путался в направлении. Освальд сделал несколько осторожных шагов ему навстречу, всё ещё не сводя взгляд с людей Фальконе. Никто из них не поднял оружие и даже не сдвинулся с места.       — Некоторые вещи никогда не меняются, — снова послышалось из динамика, когда Роберт подошёл к Освальду почти вплотную и тот протянул руки, чтобы помочь снять маску.       Что-то на шее Роберта несколько раз противно запищало и сдетонировало, и Освальд застыл, уставившись на распластавшееся у его ног тело и не дыша. Всё его лицо и грудь были усеяны брызгами крови, ошмётками кожи и частицами, обгоревшими настолько, что опознать их было возможно только с помощью анализа судмедэкспертизы. Ресницы на одном из век слиплись, несколько капель попало ему в глаза, но он не отводил взгляд широко распахнутых глаз. В нос ударил запах железа и гари. Слеза застыла на щеке жуткой прозрачно-красной полосой.       Из ступора Освальда вывел похожий писк из другой части комнаты, только намного громче. Люди Софии беспокойно оглядывались, на их лицах читалось явное замешательство, словно они тоже не понимали, что происходит.       — Было приятно встретиться с тобой, Освальд.       Кобблпот инстинктивно попятился назад, широко распахнутыми глазами глядя на источник звука.       Первым взрывом завалило выход. Освальда едва не сбил с ног удар в плечо, когда паникующая толпа беспорядочно ринулась в поисках спасения.       Ему на глаза попалась наполовину обвалившаяся железобетонная балка с небольшим пустым пространством под ней. Освальд, не теряя времени, укрылся под ней, и его накрыло оглушающим взрывом.       Освальд открыл глаза и тут же закашлялся. Летающая в воздухе пыль казалась плотным занавесом, стеной. В ушах звенело. Его завалило ошмётками здания, камнями и осевшей сажей. Освальд стряхнул с лица и головы пыль и с трудом поднялся на полусогнутых ногах. Правое плечо отдало острой болью, и Освальд болезненно зашипел. Но это были мелочи. Он отделался лишь вывихом плеча и подпаленными кончиками волос.       Пахло дымом, горелыми волосами и жареным мясом. Повсюду лежали изуродованные тела, притрушенные пеплом.       Освальд сделал пару шагов, не зная, куда идёт, и сквозь дымовую завесу разглядел тело. Волосы трупа почти полностью сгорели, кожа обуглилась, ноги неестественно выгнулись. Через пару секунд Освальд понял, что это был Роберт. Осознав увиденное до конца, он отвернулся и закрыл рот рукой, едва сдержав рвотный позыв. Его согнуло пополам, и если бы он не схватился свободной рукой за стену, то упал бы на колени. Позднее он благодарил судьбу за то, что с того ракурса было невозможно увидеть лицо.       Он смутно помнил, как выбрался и как добрался до дома. Помнил только, что несколько раз его вывернуло от стоящего в носу едкого запаха дыма и поджаренной человеческой плоти. Избавиться от этой вони не помог даже льющий стеной дождь.       — Освальд, я думаю, я понял, где она может быть.       Эдвард встретил его с горящим взглядом и лукавой улыбкой на губах, которая сошла с них тут же, как Кобблпот появился на пороге.       — Что произошло?       Освальд знал, что от него за милю разило дымом. Эдвард не мог этого не заметить. Как и подпаленные кончики волос, перепачканную в грязи и саже одежду и царапины на лице.       Освальд молча дошёл до шкафа, где хранился виски, и, не найдя рядом рюмки, прислонил горлышко бутылки к сухим губам и сделал несколько глотков. Он не поморщился, его лицо никак не изменилось, взгляд был застывший, остекленевший. Эдвард молча наблюдал за ним, не отрывая глаз.       — Освальд? — Он услышал, как в голосе Эда нарастало беспокойство.       — Мы можем обсудить это позже? — ровным голосом ответил Кобблпот. Он был благодарен Эду за то, что тот не стал продолжать расспросы.       Освальд ненавидел засыпать в не комфортной для этого одежде. И хотя он выработал способность спать в абсолютно любых условиях, но, если у него была возможность, он всегда обращал внимание на мелочи вроде врезающихся в тело пуговиц или складок грубой ткани. Он тяжело лёг на кровать, даже не расстегнув пиджак.       Его пустой взгляд пару минут или, может, пару десятков минут гипнотизировал стену напротив.       Освальд медленным движением руки притянул к себе вторую подушку и накрыл ей голову, будто она могла спрятать его от мира.       Повсюду горели люстры, паркетный пол сверкал, отовсюду звучала музыка.       Солнце мягким светом заливало столовый зал особняка. Освальд сидел во главе стола, напротив него — Гертруда и Элайджа. Немного поодаль Роберт с очень сосредоточенным видом заполнял список дел.       Мама, смеясь и воркуя, о чём-то беседовала с отцом, держащим её руку, и иногда по-доброму смеющимися глазами смотрела на Освальда.       Солнце зашло, и комната погрузилась в полумрак. Освальд почувствовал себя неуютно. Его интуиция была развита достаточно хорошо, чтобы понимать, когда ситуация может стать опасной. Его нервный взгляд пробежался по комнате, но в ней ничего не изменилось.       На кухне зазвонил таймер, оповестивший о выключении духовки. Освальд, всё ещё напряжённый, вздрогнул от неожиданности.       — Я принесу пирог.       Роберт встал и повернулся к нему спиной. Глаза Освальда широко распахнулись от ужаса: вместо затылка его взору открылось чёрное запёкшееся месиво из того, что было плотью и кровью. Роберт что-то забыл на столе и обернулся, и Освальд вжался в стул, увидев его лицо. Левая его половина полностью обуглилась, глаз вытек, на щеке не было кожи, так что можно было увидеть зубы. Правая часть вся была в ужасающих ожогах, выглядящих ещё хуже, чем обуглившийся кусок плоти.       — Всё в порядке, Освальд? — Он услышал голос матери и очень медленно повернул голову.       В белоснежных волосах Гертруды запеклась кровь. Она была везде: на её невинно-небесного цвета платье, на руках, на губах, на подбородке. Женщина смотрела на него обеспокоенно. Освальд перевёл взгляд на отца. На его губах застыла густая белая пена, поблёкшие пустые глаза смотрели вникуда.       Непреодолимый ужас сковал всё тело Кобблпота, и он не смог даже отвести взгляд.       — Освальд? — На его плечо легла чья-то ладонь. Кобблпот вздрогнул и обернулся.       Эдвард подошёл к нему. Он поднял клош, до этого закрывавший его грудь, и Освальду открылась кровоточащая чёрно-бордовая рана. На посуде лежало сердце. Человеческое, ещё бьющееся сердце.       Освальд широко распахнутыми глазами посмотрел на Эда. Нигма смотрел на него изучающим взглядом, словно пытался понять его реакцию. Он немного нахмурился.       — Я думал, тебе понравится.       Освальда ослепило, и он зажмурился, а когда открыл глаза, то был уже не в особняке, а в зале суда.       Он был в качестве обвиняемого. На трибуне, как свидетель, стоял Эд.       — Обвинение утверждает, что доказательства вины мистера Кобблпота наглядны и неопровержимы. Мистер Нигма, вы выступаете на стороне защиты. Что вы можете сказать о подсудимом?       Эд замешкался и перевёл затуманенный от боли взгляд на Освальда. На нём не было пиджака, и взгляду Освальда открылось бордовое пятно на левой стороне его рубашки.       Эд посмотрел на его руки, и Освальд опустил голову.       — В этом нет вины мистера Кобблпота.       Освальд увидел в своих окровавленных руках сердце.       — Это было моим решением.       Образ перед глазами Освальда снова сменился, на этот раз на мрачную тюремную комнату.       Стены были разукрашены вопросительными знаками, символами, формулами, загадками; некоторые из них перекрывали другие и становились всё менее разборчивыми. Но больше всего пространства занимали выцарапанные — вероятно, ногтями — полосы, объединённые в группы по четыре штуки. Их было так много, что ими были покрыты не только стены, но ещё пол и частично потолок.       Эдвард по-турецки сидел на койке и что-то чертил ногтем по стене. Его волосы отросли, щёки впали, во взгляде не читалось ничего, что когда-то делало Эдварда Эдвардом.       Нигма не обернулся, но, поняв, что в камере кто-то есть, застыл. Он опустил руку, и Освальд наконец смог разглядеть надпись на стене.       «Я часть тебя. Меня можно доверить другому, но если ошибёшься, это убьёт тебя. Что я?»       Освальд судорожно втянул ртом воздух и снова перевёл взгляд на Эда. Из его груди, пачкая тюремную робу и серо-белые простыни, сочилась кровь.       Освальд позвал его по имени одними губами, не в силах произнести ни звука.       Он несильно потряс Эда за плечи; нежно обхватив ладонями его лицо, поглаживал щёки и скулы большими пальцами; целовал холодные, как у трупа, руки, орошая их слезами, и пытался согреть, будто это могло вернуть живого мертвеца к жизни; словно утешая, проводил рукой по длинным жёстким волосам, сам не замечая, как шёпотом зовёт его по имени. Но Эдвард оставался безучастным и холодным. Он подчинялся любому движению рук Освальда, но, казалось, даже не замечал его или не осознавал до конца, что происходит. Как марионетка, нити которой спутались и оборвались. Как скрипка, на которой сыграли, а потом оборвали все струны.       Освальд хотел обнять его, прильнуть к нему, обхватить обеими руками широкую исхудавшую спину. Хотел прижаться своей грудью к его, уверенный, что сил его сердца хватит и для Эда.       Освальд потянулся к нему, но, как только почти коснулся Эда, образ рассеялся.       Эдвард сидел на электрическом стуле, скованный ремнями по рукам и ногам. По его лицу стекала вода с лежащей на макушке губки. На его голову уже был надет шлем, но не было маски, которую обычно одевают на приговорённых к казни.       Эд заметил его и перевёл на него взгляд.       — Ты ведь так хотел его. Тебе не нравится?       Освальд посмотрел на свои руки. Они были покрыты запёкшейся кровью, но в них не было сердца.       Он уловил какое-то движение боковым зрением и обернулся. В форме надзирателя стоял он сам и держал ручку рубильника. И только сейчас Освальд понял, что Эд смотрел не на него. Двойник держал в свободной руке трепещущее сердце. Он осмотрел его безразличным взглядом, как что-то мешающее и ненужное, и уронил на пол. Оно упало с характерным хлюпающим звуком и забрызгало кровавыми каплями серое бетонное покрытие.       — Пожалуйста… — Единственное, что смог произнести Освальд до того, как рубильник резко опустился.       Освальд проснулся в холодном поту. На щеках и подушке было что-то влажное и тёплое.       Он укрылся с головой одеялом и закрыл лицо руками. Его била дрожь. Он помнил каждую подробность своего кошмара, и перед его глазами, мелькая, всплывали пугающие образы.       После убийства Гертруды эти мысли никогда не покидали его. Задвинутые на периферию, прикрытые слепой беспечностью в моменты счастья и влюблённости, залитые алкоголем, они всегда были с ним. Все, кем он дорожит, умирают из-за него.       Было легко представлять себе чужую любовь. Но Освальд и подумать не мог, в насколько пугающей форме она себя проявит.       Освальд помнил, как переменилось его отношение к Эду после того, как тот рискнул и защитил его от Бутча. И в восторг его привело не то, что это сделал именно Эдвард Нигма. Заставил сердце биться чаще и поразил сам поступок. Что кто-то хотел, чтобы он почувствовал себя важным и любимым, что кто-то бросился его защищать, рискуя собственной жизнью. И этим кем-то случайно оказался Эд.       Освальд накрыл ладонью живот, то место, где под тремя слоями ткани запечатано, как клеймо, напоминание об ошибках — некрасивый, выпуклый шрам с тёмным ободком.       Но сейчас поведение Эда — то самое, что вызывало в нём трепет многие годы назад — приводило его в ужас. Он уже не думал о том, что кто-то любил его так сильно, что поставил себя под удар ради него. Он думал о том, что Эдварда Нигму это чуть не убило. Или когда-то убьёт.       «Ты любишь её, но, чтобы защитить, расстаёшься с ней. Красиво. Грустно, но красиво».       Вспомнилась фраза, пафосно и бездумно брошенная много лет назад. Освальд нервно усмехнулся. Когда он процитировал это Эдварду, он не понимал, о чём речь. Он просто прочитал об этом в какой-то книге или увидел в сентиментальном телесериале, которые так любила смотреть его мама по вечерам. Но он не понимал. Как можно отказаться от того, кого любишь? Освальду думалось, что так поступают только люди слабые или идиоты. Если посчастливилось встретить свою любовь, нужно бороться за неё, бежать за ней, выгрызать своё счастье зубами. Даже мама так говорила. Как оказалось, это было самым лёгким. Даже когда он скрепя сердце велел Эду не возвращаться в Готэм, в глубине души он понимал, что их история ещё не окончена. И это было легко. Бороться, когда есть надежда, есть планы, мечты. Намного сложнее осознать, что от этой любви нужно отказаться.       О, как раньше он мечтал заполучить его сердце. Он оберегал бы его ревностней, чем Фафнир — золото. Подпитанная собственническим желанием и эгоизмом мысль шептала ему, что, получив от Эда взаимность, забрав себе его сердце, он уже никогда не отдал бы его, и тем более дикой казалась ему мысль отказаться от него самому. Это даже в голову ему не приходило.       Но принесённое ему в жертву, вырванное в альтруистическом порыве из груди сердце не принесло ему ничего, кроме страхов.       Освальд посмотрел на свои ладони. Он чувствовал, как кровь запеклась под ногтями, забралась в складки и трещинки, пропитала своим запахом всё его существо. Казалось, она никогда не смоется и останется частью его.       Эдвард в соседней комнате сидел за столом и изучал лежащие на столе карты города, схемы и собственные записи. Освальд подошёл к нему со спины и обнял обеими руками, но не бережно и аккуратно, как делал это обычно, а сильно, почти придавив Нигму своим телом и до боли сжав его плечо.       Эд от неожиданности вздрогнул. Он выглядел удивлённым и не шевелился, казалось, даже не дышал.       Освальд чувствовал, как пульсировала вена на шее Эдварда, ощущал его тепло и запах кожи, не скрытый одеколоном. Зрение помутнилось, и несколько горячих прозрачных капель упало Эду на руки. Эдвард положил ладонь на обнимающую его руку и слегка сжал.       — Освальд, — тихим голосом позвал он. — Что произошло?       Освальд ничего не ответил и только слабо помотал головой.       После того случая прошли недели. Освальд ни разу не заговорил о случившемся и пресекал все попытки Эда начать этот разговор. В конечном итоге Эдвард сдался.       Но что-то изменилось, Нигма не мог этого не заметить. Если раньше он сомневался в правильности своих выводов и мог списать холодность Освальда на загруженность, на внёсшую свою лепту длительную разлуку, на свою паранойю, в конце концов, то сейчас он был уверен: Освальд избегает его. Они даже не ссорились. Всё их взаимодействие ограничивалось флегматичным Освальдовским «доброе утро, Эд», перед тем как тот уйдёт в свой кабинет или поедет в Айсберг.       Эд не решался поговорить обо всём прямо, а Освальд всегда менял тему. Но ресурс его терпения, истощённый затянувшейся неопределённостью, в один момент исчерпался.       — Я до утра буду в Айсберге, — оповестил Кобблпот то ли его, то ли Ольгу, застёгивая запонку в форме зонта.       Весь этот вечер, как и все предыдущие, он то изучал свой гардероб, то, смотрясь в зеркало, поправлял макияж и чёлку, то давал поручения Ольге, то курил, наблюдая за разведённым в камине пламенем. И никогда не смотрел на Эда, будто тот стал не более осязаемым, чем призрак.       — Я нашёл несколько зацепок. Сможем обсудить утром?       — М-м, — задумчиво протянул Кобблпот, переключив внимание на вторую манжету. — У меня встреча утром. — Эд разомкнул губы, но Освальд продолжил: — В Черри Хилл сейчас неспокойно, я планировал ближе к вечеру переговорить там кое с кем. Но ты запиши где-то, что нашёл. Я посмотрю.       Расправившись с обеими манжетами, Освальд поправил пиджак, привычным движением взял прислонённую к подлокотнику дивана трость и направился к выходу. Поколебавшись несколько секунд, Эдвард встал с дивана, за пару шагов нагнал его и взял Освальда за плечо, на что тот напрягся и отшатнулся.       — Что происходит? — серьёзным тоном спросил Эд.       — О чём ты?       — Не играй в дурачка, Освальд, я это вижу, — раздражённым тоном ответил Эд. — Что с тобой происходит? Что-то изменилось, не отрицай этого. И позволь мне узнать, что.       Освальд молчал, сжав губы, но Эдвард не сводил с него взгляда.       — Эдвард, я очень благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня. Правда.       Эд нахмурился в замешательстве. То, каким тоном это было сказано… и «Эдвард»?       — Мы через многое прошли с тобой, ты мой лучший друг. Но с тех пор многое изменилось, и мне кажется, ты неправильно понял некоторые моменты в наших взаимоотношениях.       Эдвард смотрел на него стеклянным взглядом, его хватка на плече Освальда разжалась, и он медленно опустил руку.       — Так что… Я не думаю, что у нас есть общие пути. Ну, ты понимаешь.       Освальд широко улыбнулся, сжав губы в линию, и похлопал Эдварда по плечу. Эд смотрел на него растерянно, будто ещё не осмыслил сказанное.       — Просто дело в том, что… Обстоятельства меняются, Эдвард. Как и люди.       — Или не меняются, — сказал Эд тихо, будто разговаривая сам с собой.       — Что? — переспросил Освальд. Эдвард слабо помотал головой: неважно, мол.       Освальд подошёл к столу, оказавшись к Эду спиной, и налил в стакан воду из графина, а затем продолжил:       — Мне всё ещё важно наше сотрудничество. То, что мы преодолели вместе. Если ты хочешь, то…       — Ты любил меня? — выпалил Эдвард так быстро, будто собирался с мыслями перед прыжком в ледяную воду, чтобы не успеть подумать и остановить себя.       Освальд застыл, его изумлённый взгляд уставился в пустоту. Он медленно обернулся, пытаясь придать своему лицу непринуждённое выражение.       — Что?       То, насколько сиплым, приглушённым был его голос, его удивило и совершенно не обрадовало. Освальд кашлянул и отпил из стакана, надеясь, что Эдвард спишет странности его речи на пересохшее горло.       Он надеялся, что, может, ему это послышалось. Эд никогда раньше не пытался говорить о чувствах. Освальд знал его не один год и привык к тому, что тот всегда плавно переводил тему, стоило появиться хотя бы призрачному намёку на обсуждение того, какую роль они играют в жизнях друг друга. Того, что тот вдруг спросит об этом вот так, прямо, открыто, без игр слов, Освальд не ожидал.       Эдвард посмотрел ему прямо в глаза.       — Я спросил, любил ли ты меня, — повторил Эд чётко, отделяя паузой каждое слово, роботизированным, безэмоциональным тоном.       Освальд медленно моргнул, словно выходя из состояния транса. Он не мог сказать ни слова, будто что-то распирало его горло изнутри и не позволяло дышать. Он робел под прямым взглядом Эда, его бросало в холод. Последнее, чего он хотел, это того, что впервые после рокового выстрела откровенно поговорить с Эдом о чувствах придётся вот так.       — Нет. Ты сам знаешь, что нет.       Эдвард никак не отреагировал, и только по на мгновенье изменившемуся выражению его лица можно было заметить, что ответ его задел. Чтобы увидеть эту незначительную перемену, нужно было хорошо его знать. Освальд знал его лучше кого бы то ни было.       — Ты можешь остаться, если хочешь, — предложил Освальд, и голос его дрогнул. — Я был бы рад видеть тебя в качестве своего союзника.       — Спасибо за предложение, — процедил Эдвард сквозь зубы, и от его холодного, уязвлённого взгляда у Освальда в груди всё сжалось. — Но я думаю, что ты неправильно понял некоторые моменты в наших взаимоотношениях.       Освальд невидящим взглядом уставился в пол и не двигался до тех пор, пока не услышал, как захлопнулась входная дверь.       У Эдварда горели щёки, его бросало в жар, как после пары рюмок крепкого алкоголя на голодный желудок, залило краской уши. Он не мог точно описать, что чувствует. Злость? Обиду? Воплотившийся страх быть отвергнутым? Наверное, всё из этого.       Но явственнее всего он чувствовал себя экспонатом энтомологической коллекции, бабочкой, которая сама разрешила проткнуть её булавкой и снабдить этикеткой. А затем выбросить, стоило её крыльям выгореть и поблекнуть.       Вернувшись домой, в свою старую квартиру, он сгрёб все препараты, которые смог уместить в руках. Баночки, коробочки, пластинки — всё было отправлено в плаванье по водосточным трубам Готэм-сити.       Он обессиленно сел на пол и прислонился затылком к раковине. Он тяжело дышал, мокрая от пота чёлка прилипла ко лбу, губы сжались в линию.       — Ты, надеюсь, не всерьёз удивлён тому, что Пингвин отделался от тебя, как только ты перестал быть ему полезным.       Знакомый, но так давно не появлявшийся голос звучал даже не с таким едким сарказмом, как обычно. Как голос знакомого, который не очень-то тебе сопереживает, но пытается поддержать из вежливости.       — Надеюсь, убитый мозг, месяцы в Аркхэме и риск присесть на электрический стул стоили того, чтобы Пингвин распрощался с тобой на свободе, а не за решёткой.       Плечи и голова Эда безвольно опустились, словно кто-то оборвал нити, которые их держали.       — Давай пропустим часть «ты был прав» и «я был идиотом», — без злобы, даже беззаботно сказал Загадочник. — Теперь-то у нас мир?       Эдвард ничего не ответил. Галлюцинация наигранно тяжело вздохнула.       — Освальд Кобблпот использует людей. Ого. Вот это открытие. Так что? Будешь тихо страдать по тому, что Освальд опять — боже, какая неожиданность! — тебя предал или наконец покажешь этому городу, кто ты?       Эдвард поднял на него усталый взгляд. Загадочник тонко улыбнулся, ловким движением снял с головы котелок и протянул его Эду.