Most crippling weakness

      Он проснулся там же, на полу в ванной. Первая мысль — его запястья ничего не ограничивает. Он перевернулся на спину и вытянул руки перед собой. Он мог свободно двигать ими, их не выкручивало от боли, на запястьях не было зудящих следов. На нём была обычная сухая одежда. Никто не кричал и не бил в истерическом приступе соседнюю тонкую стену. Было тихо. Абсолютно тихо. Он закрыл лицо руками и рассмеялся. Облегчённо, широко и долго.       Немного отдышавшись, он резко встал на ноги и посмотрел в разбитое зеркало над раковиной. Сейчас он с трудом узнавал себя. Не фигурально: он действительно давно не видел своё отражение. Сначала Эд перестал смотреть в зеркала, потом начал избегать всех зеркальных поверхностей: экранов, стёкол, металлической посуды. В его комнате в особняке зеркал не было, а убирать зеркало из ванной было бы совсем странно, поэтому оно маскировалось или полотенцем, или густым паром.       Зрелище в отражении было унылым даже по меркам Эда. Веки воспалились и припухли, подбородок и шея были усыпаны мелкими порезами от бритвы, на висках мелкими точками краснели ожоги. Совсем маленькие, почти незаметные, ощутимые лишь под подушечками пальцев. Эд немного отрастил волосы, чтобы скрыть их.       Он зачесал волосы назад и улыбнулся. Потом пританцовывающим шагом вышел в основную комнату и пару раз сделал разворот вокруг своей оси.       Возле окна стояло ростовое зеркало. Он подошёл к нему и улыбнулся, изучающе смотря на своё отражение.       — Так что, Эд? На чём мы с тобой остановились? — Он дважды щёлкнул пальцами и поднял взгляд, будто пытаясь вспомнить что-то. — А, да. «Я избавлюсь от тебя». Я тогда сказал, что этого никогда не будет. — Он понизил голос и по-хищнически улыбнулся, потом очень близко склонился к стеклу и сказал полушёпотом, будто рассказывая секрет: — Знаешь, почему? Потому стоит возникнуть маленькой, жалкой проблеме — и ты снова нуждаешься во мне. «Я не знаю, что мне делать». «Мне плохо». — Он комично опустил уголки губ вниз и сделал брови домиком. — Да, Эд?       Не последовало ни ответа, ни намёка на ответ.       — Давай прорезюмируем последствия твоих решений. Семь месяцев Аркхэма. — Он отогнул один палец. — Весь город думает, что ты массовый убийца. — Он отогнул второй. — Психопатка с жаждой власти и признания использует тебя, чтобы укрепить свои позиции. — Он отогнул третий и спросил: — Я всё перечислил или что-то упустил?       Он поднял одну бровь и осмотрел комнату, вертя головой.       — Что, даже не покажешься? Как предсказуемо, Эд. — Он попытался изобразить обиду в голосе, но ситуация явно его забавляла. — Так похоже на тебя: бежать от своих проблем в надежде, что их решит кто-то другой.       Он ещё раз посмотрел в зеркало с самодовольной ухмылкой.       Ужасно болела голова, тошнило от резкой отмены приёма того, что Эд фанатично и неконтролируемо в себя запихивал, желудок сводило от голода. Но это всё были мелочи. Это всё поправимо. Это всё пройдёт.       Эд ни разу не напомнил о своём существовании. Даже в отражении, даже в мыслях. Похоже, последний диалог с Освальдом отнял у него последнее желание пытаться противостоять ему. Это не могло не радовать. Лучшего исхода Загадочник не мог и представить.       Он не интересовался делами Освальда. Ему не было всё равно. Он был ему благодарен: за то, что хоть кто-то сохранил холодную голову; за то, что хоть кому-то из этих двоих хватило ума прекратить, наконец, эту невыносимую, затянувшуюся, заранее обречённую трагикомедию. Этот криминальный готический роман, или что там Эд ещё напридумывал в своём воспалённом, затуманенном эндорфинами сознании. Удивительно, как всего несколько фраз Пингвина для Эда значили больше, чем месяцы уговоров и доводов Загадочника. Но теперь мнением Эда никто интересоваться не собирался.       Это была победа. Это было невысказанное «ты был прав» и «я тебя понимаю». Никто больше не запрёт их в Аркхэме, никто не повесит на них массовое убийство, никто в истерике не приставит к их шее кусок стекла, никто не попытается вытеснить его из его же головы. Никто не лишит его контроля над собственной жизнью.       У него было множество планов. Но первое, что нужно было сделать, — разобраться с тем, что заварил Эд. Его беспокоила София, её внезапный интерес к нему. Или, скорее, интерес к тому, что Эд сказал на суде. Нужно было избавиться от неё до того, как она успеет что-то предпринять. Нигма не знал, что именно она планировала, но был уверен, что ничего хорошего.       Около недели ушло на выслеживание людей, которые могли быть связаны с Софией. На полу квартиры скопились десятки газет, справочников и телефонных книг. Информация о погибших в Убежище была общедоступной. Нигма нашёл их родственников, друзей, коллег, отфильтровал по возрасту, оставил только тех, кто на данный момент находился в Готэме. В конечном итоге разделил финальный список на два столбца: более вероятные — бывшие военные, работники силовых структур, мелкие преступники — и менее вероятные.       Оставалось надеть непримечательный, болотного цвета костюм, от одного вида которого Загадочнику хотелось поморщиться, накинуть сверху тёмно-серый плащ и капюшон и проследить за несколькими из них.       Они действительно периодически наведывались в здание, когда-то бывшее обсерваторией, — место, которое обнаружил ещё Эд. У Эда на этот вывод ушло больше месяца. Впрочем, это всё равно мало что давало. Путь в здание для него был отрезан: благодаря Эду его лицо знал весь город. А София ни разу показалась лично. Он даже не был уверен, что она в этом здании. Вряд ли она выбрала бы своим убежищем настолько очевидное место, раз уж решила прятаться.       Зато ему удалось раздобыть рацию у одного из зазевавшихся объектов наблюдения.       Он несколько часов провёл за прослушиванием доступных каналов: доклады обстановки, пустой трёп низкопоставленных подчинённых — в общем, ничего полезного, ничего весомого. Он расшифровал скрытый канал, потратив на это ещё несколько часов, перед тем как рацию, к сожалению, отключили. Но он успел собрать кое-что: доки, третий порт, завтра в девять вечера. Что конкретно там забыла София, он не знал, да и ему было всё равно. Главное, что это было достаточно важным, чтобы она решила прийти лично. Второй такой шанс мог и не представиться.

***

      Том Андерсон. Полицейский. Потерял в Убежище мать. Сейчас он в Блэкгейте за коррупцию.       Эбигейл Виллиамс. Надзирательница в Аркхэме. В Убежище находилась её жена. Покончила жизнь самоубийством. Так написано в заключении судебно-медицинской экспертизы.       Алан Рипли. Вышибала в Айсберге. Был жестоко избит и отправлен в кому неадекватным посетителем. Клуб уже закрывался, сменщик отошёл на перекур. Травмы были нанесены тонким, круглым в сечении предметом, таким как трость или рукоять зонта.       Ричард Гринлиф. Бездомный, ошивающийся рядом с Айсбергом. Часто напивался и рассказывал, как ему тяжело без двоих любимых сыновей. Никаких отчётов в полиции по нему составлено не было, потому что его тело гниёт в лесополосе недалеко от особняка Ван Далей.       — Я же говорил вам, я не знаю ни о какой Софии! Пожалуйста, прекратите это, — жалобно проскулил молодой мужчина, а потом опустил голову и зашмыгал носом.       Он был привязан к стулу, перенесённому из общего зала Айсберга в кабинет Пингвина. На его лице алели свежие раны, носом шла кровь, подбитый глаз распух настолько, что закрылся полностью. В этот день, как и в прошедшие три недели, Кобблпот приказывал включать музыку в клубе на максимальную громкость.       — Я слышал, как ты говорил о ней вчера, так что не смей мне лгать!       — Так зовут мою кузину, она скоро приедет в город, я…       Договорить ему помешал сильный удар трости по скуле. Его голову откинуло в сторону, кожу рассекло, из глаз снова полились слёзы.       — Кузина, значит, — сказал Кобблпот спокойным голосом и покачал головой.       Его губы подёргивались, зрачки были сужены, пальцы нервно барабанили по ручке трости.       — Как скажешь.       Следующим ударом трости он проломил мужчине череп. На лице трупа застыло выражение ужаса, широко распахнутые глаза смотрели вникуда. Несколько капель крови попали Освальду на лицо, и он, брезгливо поморщившись, вытер их нагрудным платком.       Освальд подошёл к столу, положил между зубов сигарету и чиркнул зажигалкой. Свою любимую старинную зажигалку, доставшуюся от отца, он где-то потерял ещё около месяца назад, поэтому приходилось довольствоваться обычной металлической.       — Кузина, да? Представляешь? — Освальд выдохнул клуб дыма и рассмеялся почти искренне.       Второй пленник переводил перепуганный взгляд с Пингвина на труп и обратно.       — Ну? — Освальд положил руку ему на плечо и резким движением вытащил тряпку из его рта. — Может, ты мне что-то интересное расскажешь?       — Я не знаю! Я не…       Освальд закатил глаза и вытащил из трости нож.       — Подождите! — умоляюще вскрикнул мужчина. — Я не знаю, — Освальд приблизил к его горлу лезвие, — но мой брат знает! Вам нужен он, а не я!       Что ж, первоначально Освальд планировал использовать его для шантажа, но так даже лучше.       — О, этот?       Освальд открыл дверь своего кабинета, и он сразу наполнился оглушающей музыкой. Один из наёмников втолкнул в кабинет перепуганного связанного мужчину и захлопнул дверь.       — Он работает на Фальконе! Я ни при чём! Пожалуйста, отпустите, я ничего не знаю…       Освальд тонко улыбнулся.       — Давайте так. Ты, — он указал тростью на мужчину у входа, — пишешь всё, что знаешь. Молча. — Освальд вручил ему листок и ручку. — А ты, — обратился он ко второму живому пленнику, — говоришь мне вслух. И лучше бы вам совпасть.       Освальд вырвал бумагу из трясущихся рук пленника, когда тот закончил выводить буквы кривым нечётким почерком, и окинул её взглядом.       — Теперь твоя очередь. Я весь внимание.       — Я не работаю на неё! Я ничего не знаю!       Освальд наклонил голову набок и состроил грустную гримасу.       — Да какая разница?! — выкрикнул мужчина и задёргался на стуле, безуспешно пытаясь освободиться от верёвок на своих руках и ногах. — Вы всё равно нас убьёте!       Освальд медленно подошёл к нему. Каждый его шаг, каждый стук каблуков по полу отражался эхом прямо в мозгу. Одну ладонь Освальд положил ему на щёку.       — Об этом нужно было думать до того, как вы связались с Софией Фальконе. — Лезвием ножа Освальд вывёл полосу на лбу мужчины. Очень медленно, будто наслаждаясь процессом и звуком криков. — Теперь от вас зависит, насколько мучительно это будет. — Освальд кивнул на труп, сместил лезвие со лба на щёку и неспешно провёл вверх.       — Ладно! — истерически закричал пленник, когда нож оказался менее чем в дюйме от его глаза. — Она говорила про доки! Про третий док! Что ей сегодня придёт какая-то поставка! Сегодня вечером!       Освальд вдавил нож глубже.       — В девять вечера! В девять!       — Что в поставке?       — Она не говорила! Я не знаю!       Освальд внимательно на него посмотрел и отступил на шаг назад.       — Спасибо.       Выстрел — падает тело у входа. Выстрел — в комнате уже три трупа.       Освальд тяжело упал в кресло и положил пистолет так, чтобы до него можно было моментально дотянуться. В последнее время он плохо переносил долгое нахождение на ногах: его правая нога почти не гнулась. Ужасно хотелось выпить, чтобы немного отвлечься от бесконечной, сводящей с ума, изматывающей боли в конечности. Но он отказался и от алкоголя, и от обезболивающих: и то, и другое не давали ему быть полностью сосредоточенным. Сейчас — особенно сейчас — он не мог позволить себе такую роскошь, как забыться, расслабиться или выспаться. Мимо его ушей не должны были проскочить ни одно подозрительное перешёптывание, ни один косой взгляд, ни одна недосказанность. Потому что Эд был прав. Его сентиментальность и недальновидность чуть не стоила им обоим жизни.       Освальд раскурил очередную сигарету. Иногда он всё ещё думал об этом. О том, как мерзко сдавило грудь и горло, когда Эд показал ему тот злополучный флакон с препаратом. Может, сейчас ему было бы легче, пусти он тогда Роберту пулю между глаз собственноручно. Он дал ему всё. Без него он сгнил бы в тюрьме. Или, при определённой доле везения, увидел бы своего брата-дошкольника уже мужчиной лет тридцати. Он дал ему дом, работу, какой-то шанс в жизни. И тот всё равно решил предать.       Впрочем, чего он ожидал? Это же Готэм. Чем лучше отнесёшься, чем ближе подпустишь — тем глубже в тебя всадят нож. В чём смысл дружбы, если она всё равно закончится предательством? Он уже наигрался в народную любовь, в попытки заслужить уважение и доказать, что Освальд Кобблпот чего-то стоит. Если единственная причина, по которой люди остаются с ним, — это страх, то пусть так и будет. Oderint, dum metuant. Сейчас его это более чем устраивало. В этом городе у него не было ни одного друга, ни одного хорошего знакомого, зато каждый по умолчанию считался потенциальным врагом.       И только Эд смог раскрыть ему глаза. Он единственный искренне, безвозмездно о нём заботился. Единственный, кому Освальд доверял безоговорочно и в чьих словах и мотивах не искал подвох. Он всегда мог подсказать или направить его. Если бы он только был рядом…       Освальд одёргивал себя от этих мыслей. Он поступил правильно.       Он уже совершал эту ошибку. Был недостаточно бдительным. Демонстрировал свою слабость. Наивно полагал, что вместе они будут сильнее и что он сможет защитить и себя, и Эда. И к чему это привело?       Не было бы ни Аркхэма, ни Блэкгейта. Эду не пришлось бы сознаваться в массовом убийстве. Эду не пришлось бы снова возвращаться в этот город.       Он сделал всё правильно. Эда ничего не держало в Готэме, Освальд понял это ещё давно, у субмарины. Эд не глуп. Он уедет. Или заляжет на дно.       Освальд знал, где Эд. Периодически отправлял своих людей это проверить. Обычно это было последним, что они делали в своей жизни.       Он скучал по нему. Ужасно, отчаянно, до тупой боли в груди скучал.       «Я теперь уже взрослый, чтобы жить в Готэме, — писал Мартин повзрослевшим, оформившимся почерком в письме, переданном Эдом. — Почему ты не навещаешь меня? Ты забыл про меня?»       Письмо неотвеченным, аккуратно сложенным и бережно запечатанным в конверт пылилось в самом дальнем ящике письменного стола. Так же, как и его сердце, слабости, сантименты и много всего другого, что Освальд Кобблпот не мог себе позволить.

***

      За десять минут до назначенного времени Загадочник сидел в кабине оператора портального крана: прекрасный обзор и идеальное укрытие. Сам оператор в бессознательном состоянии и мешком на голове лежал на внешнем мостике. Под мост третьего дока была заложена взрывчатка и выставлен таймер на время девять часов, четыре минуты и тридцать шесть секунд. Загадочник просчитал, сколько времени потребуется, чтобы дойти до края моста с учётом роста, ширины шага и наличия или отсутствия каблука.       Он деловито посмотрел на наручные часы. Маленькая стрелка почти дошла до девятки. Он улыбнулся, когда увидел огни приближающейся машины.       Это было легко. Через шесть минут решится проблема, с которой Эд мучился два месяца. Через шесть минут в его жизни не останется ни одного напоминания об Эде и его ошибках.       Как по нотам, тридцать секунд понадобилось на то, чтобы к мосту подошла её охрана.       Ещё пятнадцать — на то, чтобы из машины вышла сама София. Что-то странное было в её движениях, в её походке и положении тела, но с такого расстояния и при плохом освещении он не мог понять, что именно. Двигалась она медленнее, чем Загадочник предполагал, но на этот случай были заложены дополнительные тридцать секунд.       Через сорок-пятьдесят секунд она дойдёт до края моста, в самый эпицентр.       Ещё через…       Нигма приблизился вплотную к окну и прищурился, когда к другой стороне моста подъехала ещё одна машина.       А он что здесь делает?       Пингвина было тяжело не узнать даже с большого расстояния. Он и несколько вооружённых человек двинулись в сторону Софии. Нигму настолько отвлекла эта сцена, что он даже забыл смотреть на часы.       До взрыва — две минуты.       Как обычно. Не в то время не в том месте. Впрочем, неважно. Скоро там не будет ни Пингвина, ни Софии.       Он боковым зрением уловил какое-то движение в отражении окна и похолодел, но, резко повернувшись, увидел лишь собственное лицо. Он прочистил горло и снова вернулся к часам, словно ничего не произошло.       Он посмотрел на доки. Радиус поражения — около десяти футов. Освальд… был примерно в девяти от эпицентра. Уже в семи. Да какой смысл вообще об этом думать? Он не сможет остановить таймер даже при желании из-за большого расстояния. И потому что не хотел.       Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки из-за подступившей к горлу тошноты. Наверное, побочки от экспериментов Эда над их мозгом снова дали о себе знать.       На часах — минута.       В глазах потемнело, виски прострелило резкой болью. Он сжал переносицу, отчего очки поползли вверх, и глубоко вдохнул.       — Что ты делаешь?!       Он схватился рукой за приборную панель, чтобы не упасть.       — И чего ты хочешь этим добиться? — Он слегка усмехнулся, когда смог немного отдышаться. — Я всё равно не могу её отключить.       Он несколько раз поправил идеально сидящие очки. Его пальцы мелко дрожали, промокшая от холодного пота рубашка прилипла к спине. Эд не появлялся и ничего не говорил, но взгляд сам зацепился за кран с огромным контейнером прямо над нужным доком. При падении он не смог бы никого зацепить, но заставил бы отступить от эпицентра и взял бы на себя часть взрывной волны.       У него сбилось дыхание, но он этого не заметил. Нигма снова посмотрел на часы — тридцать секунд.       Может, Освальд застрелит её и отойдёт оттуда?       Он всмотрелся внимательнее в происходящее в доках, и его взгляд уловил какое-то движение. Силуэт был полностью в чёрном, но Виктора Зсасза выдала его лысая макушка. Он был в снайперской позиции и уже навёл винтовку. Загадочник давно его не видел, но знал точно, что на Пингвина он не работал. Ну, видимо, оттуда Освальд уже не отойдёт.       Виктор внимательно следил за целью, выжидая момент, пока та займёт более-менее статичную позицию. В случае с Пингвином ждать этого пришлось долго: более суетливую и дёрганную цель, чем Кобблпот, представить было сложно. Крышку прицела он пока не снимал, чтобы не привлекать внимание лишними бликами.       Кобблпот наконец остановился. Виктор снял крышку и моментально прицелился. Указательный палец лёг на спусковой крючок. Но Пингвин вдруг посмотрел вверх и снова сдвинулся, причём с такой скоростью, что Виктор в удивлении поднял участок кожи, где должны быть брови. Потом он услышал грохот. Он оторвался от прицела и в замешательстве посмотрел на док. Вдоль моста теперь лежал судовой контейнер, деля его на две части. Виктор посмотрел вверх, на кран, откуда это чудо свалилось, а потом медленно обернулся. В одной из операторских кабин он заметил силуэт. Виктор на многое мог бы пожаловаться, но не на зрение.       — Привет, Эдди. — Он улыбнулся и помахал ему рукой.       Отвлёк его взрыв со стороны порта. София отступила, Пингвин тоже стремительно возвращался к дороге. Потом разглядеть что-то стало невозможно из-за поднявшегося столба пыли и гари. Виктор выругался и снова бросил взгляд на кабину. Нигма всё ещё был там.       Он бросил винтовку, пронёсся по узким коридорам между контейнерами и взлетел вверх по лестнице. Потом резко распахнул дверь и направил пистолет на фигуру на стуле, довольно улыбнулся и быстрым движением развернул стул лицом к себе. Мужчина в форме работника порта и с тряпкой во рту смотрел на него в ужасе. Виктор закатил глаза и разочарованно вздохнул.

***

      — Эд? Я знаю, ты где-то здесь. Отгадаешь загадку?       Загадочник прошёл вглубь комнаты. Его глаза горели лихорадочным блеском, он шумно дышал через нос и сжимал зубы так сильно, что на скулах заходили желваки.       — Дефект.       Он резким движением сдёрнул ткань, закрывающую ростовое зеркало, и посмотрел в него немигающим взглядом.       — Атавизм.       Он подошёл к окну и вгляделся в отражение.       — Вирус. Что я?       Он вошёл в ванную, но в небольшом разбитом зеркале над раковиной увидел лишь десятки собственных отражений.       — Правильно. Эд Нигма.       Загадочник вернулся в основную комнату и медленно повернулся вокруг своей оси, всматриваясь в каждый уголок помещения, в каждую зеркальную поверхность, в каждый предмет, способный отразить хоть что-то.       — Что? Боишься показаться? — крикнул он в пустоту, балансируя между плохо сохраняемым спокойствием и состоянием абсолютного бешенства. — Почему?       И тогда боковым зрением он уловил в зеркале движение и резко развернулся.       — Отлично. Хоть когда-то ты готов ответить за последствия своих действий. Удивительно.       Эд окинул его взглядом.       — Зачем ты это сделал?       — Я ничего не делал. — Эд пожал плечами. — Ты же здесь главный. Напоминаю, а то вдруг ты забыл.       — Почему ты не дал мне убить Софию?       — Может, тебе просто нужно лучше составлять свои планы? — ответил Эд беззаботно. — А я просто избежал ненужных жертв.       — Избежал ненужных жертв? — переспросил Загадочник возмущённо, отделяя паузой каждое слово. — Ты хоть понимаешь, что ты только что упустил, вероятно, последний шанс избавиться от Софии? Ты понимаешь, что это для нас означает?       Его ужасно, до зубного скрежета раздражал Эд. Раздражало его спокойствие, его безразличие, это отрешённое выражение на его не блещущем интеллектом лице. Он сжал кулаки, кожаные перчатки заскрипели. Он бы чем-то ударил Эда, если бы это было возможно.       — Почему это снова происходит?! — сорвался Загадочник и сильно ударил по зеркальной раме кулаком. Зеркало покачнулось, но выдержало удар. Эд едва заметно дёрнул плечом. — Почему он снова важнее нас?       Он замолчал ненадолго. Его лицо болезненно исказилось.       — Важнее меня? — Он приложил ладонь к своей грудной клетке.       Эд ничего не ответил, только нахмурился и опустил голову.       — Знаешь, — Загадочник обхватил деревянную раму зеркала одной рукой и нервно улыбнулся уголком губ, — ты нравишься мне больше, когда не напоминаешь о своём существовании.       Он взглянул на Эда ещё раз и в ярости опрокинул зеркало, и то с оглушительным грохотом разлетелось на сотни маленьких осколков.       Снова стало тихо. Он сделал несколько глубоких вдохов, пока его дыхание не выровнялось, и поправил пиджак.       — Помогло?       Загадочник замер на пару секунд, а потом очень медленно развернулся. Он снова увидел Эда. Только не в отражении, а перед собой. То, что Эд тоже может так делать, стало неприятным открытием. Эд как ни в чём не бывало присел на диван и посмотрел на него с вызовом. Загадочник расправил плечи и снова обрёл самообладание.       — Дай угадаю. Ты всё ещё нежно лелеешь воспоминание о том, что Пингвин не сдал тебя? Что спокойно отсидел в Блэкгейте? — спросил Загадочник. Его губы растянулись в издевательской, ироничной улыбке, широко распахнутые глаза нездорово блестели. Эд никак не изменился в лице, только скрестил руки на груди. Загадочник неожиданно ударил рукой по столу и снова сорвался на крик: — Думаешь, тебя спас Освальд? Его жертва, его преданность, его привязанность? Ты жив только потому, что я не дал нам умереть, и ты не настолько глуп, чтобы не понимать этого!       Эд посмотрел на него в замешательстве. Загадочник рассмеялся, но не открыто и широко, как делал это всегда, а как-то нервно, вымученно.       — Или настолько?       Эд молчал.       — Эд, ты почти ничего не помнишь об Аркхэме, так? — притворно ласково спросил Загадочник. — Тебе никогда в голову не приходила мысль, почему?       Эд недоверчиво на него посмотрел, но через секунду его глаза округлились, лицо в изумлении вытянулось.       — Бинго! — торжественно воскликнул Загадочник и развёл руками. — Медленно, но ты делаешь успехи, Эд. Молодец!       — Я…       — «Я избавлюсь от тебя», — передразнил его Загадочник, сделав свой голос чуть выше, чем обычно, и театрально прижал руки к груди. — «Ты мне не нужен». Конечно. Конечно!       Эд обнимал себя руками и растерянно смотрел на пол.       — Знаешь, в чём твоя проблема? Всё, что ты можешь делать, — это жертвовать, Эд. Но столкнуться с последствиями ты не способен. Аркхэм, суд, а теперь и убийство Софии. Ты уничтожил нашу жизнь. И ради чего?       Эд снова посмотрел на него, и Загадочник попытался найти в его глазах намёк на сожаление, раскаяние или хотя бы сочувствие. Но в них не было ничего, кроме ненависти. Уголки губ Эда опустились, линия рта искривилась. Эд резко встал и обвинительно указал на него пальцем:       — Этого не было бы, если бы ты не угрожал убить его!       — Этого всего не было бы, если бы ты сразу послушал меня! — Загадочник крикнул это так громко, что у него сорвался голос. — Гордон не убил бы Пингвина, я говорил тебе об этом тысячу раз! Но ты всё равно решил сделать по-своему. Решил поиграть в героя. — Теперь он больше хрипел, чем кричал. Он положил руку на горло. — Ответь мне, Эд. Ради чего всё это было?       Эд смотрел на него исподлобья и молчал, слышно было только его тяжёлое дыхание.       — Ради того, чтобы у Пингвина была возможность сказать, что ты ему не нужен, лично? М?       — Я бы сделал всё то же самое снова.       Загадочник больше ничего не ответил. Он застыл, как статуя, и смотрел на Эда потрясённым, разочарованным взглядом.       — Я умываю руки. — Он демонстративно поднял согнутые в локтях руки ладонями к Эду. — Знаешь, когда Пингвин тебя предал — в очередной раз, прошу заметить — я думал, что тебе наконец надоест эта бесконечная игра в самопожертвование ради… ради не знаю, чего. Что ты поймёшь меня. Но ты ещё больший идиот, чем кажешься.       — И что, какой у нас план? — спросил он холодно после нескольких минут молчания. — Продолжишь надоедать мне и беречь силы на то, чтобы возложить нас на алтарь ради человека, который отказался от тебя?       Эд ничего не ответил. Загадочник вздохнул и закатил глаза.       — И всё-таки ты идиот.       — А что насчёт твоего универсального плана просто убить его? — съязвил Эд.       — Чтобы что? — спросил Загадочник серьёзным тоном. — Чтобы ты так же продолжал саботировать каждое моё действие, только уже из мести? Боюсь, ты превысишь любой допустимый предел бессмысленных страданий.       Загадочник обессиленно сел на пол, вытянув ноги вперёд, и откинул голову на подлокотник дивана. Под ногами захрустели осколки стекла. Он просидел так какое-то время, даже не зная, здесь ли ещё Эд.       Он закрыл глаза и устало провёл ладонью по лицу. Его губы почему-то растянулись в ухмылке.       — Вообще-то, я помню ещё кое-что. Ты ведь никак не отвяжешься от меня из-за Пингвина, да? Ты думаешь, что ты ему нужен. Что он изменит своё мнение о тебе. У меня есть ещё одна загадка, Эд. Она простая, ты справишься. Итак. Что Освальд тебе не простит?       — Что ты собираешься делать? — спросил Эд настороженно.       — Я? О, Эд, я ничего не буду делать. Ты уже сделал достаточно. Ты хочешь, чтобы Освальд увидел тебя? Хорошо. Я покажу ему.       Загадочник поднялся с пола и поправил очки. Эд впервые выглядел испуганным.       — Вижу, у тебя всё же есть затруднения. Не буду тебя мучить. Ответ — предательство.

***

      Этот отвратительный день наконец подошёл к концу. София сбежала и в ближайшее время вряд ли объявится где-нибудь снова.       Освальд с усилием переступил через порог особняка и хлопнул дверью. После игр в догонялки в доках правую ногу сводило судорогой, и он опирался на трость всем весом. Он бросил пальто на пол: оно всё равно отмоется от запаха гари только после хорошей химчистки. Освальд прошёл в зал, к камину. Возможно, ему всё же не помешает сегодня выпить.       Он заметил, что дверь в одну из комнат приоткрыта. Освальд точно помнил, что утром закрывал её. Ольга туда обычно не заходила. При других обстоятельствах он не обратил бы на это внимания, но сейчас это было бы непозволительно. Освальд достал пистолет и резко открыл дверь.       Он расслабился и спрятал пистолет за пояс, когда увидел Эда, но потом снова напрягся. Нигма вальяжно сидел на стуле, закинув ноги на стол и скрестив их, и смотрел на Освальда изучающим, улыбающимся взглядом. На нём не было ничего зелёного или котелка, но Освальду были ни к чему эти внешние атрибуты: он мог различить их почти мгновенно по осанке, по манере двигаться, по выражению глаз.       — Замки в северной части здания не очень надёжные. Я бы сменил, — оповестил его Загадочник. Освальд заметил, что голос у него был странный, будто охрипший.       — Эд, знаешь, у меня есть телефон. Мог бы позвонить.       — Освальд, ты же видишь, что Эда здесь нет. Я знаю, что ты нас различаешь.       Освальд скептически поднял бровь, и Загадочник смягчился.       — Я всё ещё не рассказал о цели визита. Виноват, — ответил он абсолютно искренне. Он плавным движением поставил ноги на пол и не слишком близко подошёл к Кобблпоту. — Освальд, друг мой. Сказать, что мы с тобой через многое прошли, было бы преуменьшением. И, пусть наши пути расходятся, я думаю, ты не откажешь мне в небольшой просьбе. В память о том, что было.       — Ты мой друг, я говорил об этом, — спокойно ответил Освальд. — Конечно. Чем я могу помочь?       Загадочник помолчал какое-то время, задумчиво пожевав нижнюю губу.       — Ты говорил, что видишь во мне большее. Человека, которым я могу стать. — Он посмотрел на Освальда, ожидая ответной реакции. Тот медленно кивнул. — Поэтому я пришёл к тебе. Я хочу, чтобы ты помог мне избавиться от Эда.       Освальд удивлённо поднял брови и непонимающе уставился на него, а потом усмехнулся. Был третий час ночи, и у него уже не осталось сил на выяснение, что на этот раз придумал Загадочник.       — Избавиться от Эда?       — Угу, — ответил Загадочник абсолютно спокойным, даже беззаботным тоном. — Эд никогда не был моей лучшей половиной. Ты часто говорил, что знаешь меня. Тогда должен знать, что из себя представляет Эд. Эд — реликт. Обойдённый стороной эволюцией. Слабый, глупый, мелочный. Он… мешает. Тянет вниз. Отравляет жизнь.       Освальд закатил глаза.       — Эд не имеет ничего общего с тем, как ты его описал.       Загадочник улыбнулся.       — Я здесь именно потому, что ты всё ещё так думаешь.       — И чего ты от меня хочешь?       — Я хочу помочь тебе увидеть настоящего Эда. — Загадочник невинно склонил голову набок и поднял брови.       Освальд скептически на него посмотрел и сильнее оперся на трость.       — Что объединяет Марка Юния Брута, Яго и Эдмунда?       — Все они предатели. — Освальд сделал неопределённый жест свободной рукой. — И?       — Помнишь своего, не знаю, сотрудника? Протеже? — Загадочник внезапно сменил тему. Его лицо приняло наигранно-задумчивое выражение, как будто он пытался что-то вспомнить. — Роберт, кажется?       Освальд уже перестал понимать суть этого диалога. Конечно, он помнил. Наивный, сентиментальный раб своих эмоций снова не заметил очевидное. Загадочник серьёзно хотел ткнуть его в это носом ещё раз? Освальд приосанился и поднял подбородок, готовый ответить.       Но Нигма не смотрел на него с насмешкой или презрением. Он уверенной походкой проскользнул к столу и плавным движением достал баночку с таблетками из одного из ящиков. Освальд сохранил её. Как напоминание, предостережение, Брутов пугио. Загадочник указательным и большим пальцами взял одну из таблеток и несколько секунд деловито рассматривал её.       — Эд даже не потрудился достать настоящий препарат. — Он усмехнулся и раскусил таблетку, которую до этого держал в руках. — Это пустышки.       Лицо Освальда потемнело. Загадочник нарочито небрежным движением перевернул открытую баночку. В полной тишине таблетки рассыпались по столу и полу, и Освальду показалось, что он услышал звук падения каждой из них.       — Понятия не имею, работал он на Софию или нет. Эд так ничего и не нашёл на него. Эд солгал тебе.       Загадочник немного настороженно посмотрел на него, пытаясь скрыть это самоуверенной улыбкой, а потом подошёл к нему ближе. Настолько, что соприкоснулись лацканы их пиджаков. Он знал, Освальд вооружён. Он всегда был вооружён. Пистолет находился у него за поясом. Там же, но с другой стороны, — нож-бабочка. Ещё один, не складной, — за ортезом на травмированной ноге.       — Теперь ты видишь его? Сбой. Ошибка. Помеха. — Губы Загадочника растянулись в широкой самодовольной улыбке. — Это — Эд.       Освальд стоял, словно изваяние, и не моргая смотрел ему в глаза, жутко поблёскивающие и казавшиеся полностью чёрными из-за расширившихся в темноте зрачков.       Во взгляде Нигмы что-то изменилось. Освальд ни разу не видел у него такого взгляда. Освальд знал наизусть всю палитру, которую могли выразить эти глаза: восхищение, нежность, ненависть, подозрение, страх, насмешка, тревога, вина. Но сейчас было нечто иное.       Нигма отступил от него на шаг.       — В качестве, — Загадочник задумался на секунду, подбирая нужное слово, — компенсации у меня для тебя подарок.       Загадочник улыбнулся и с небольшим усилием протащил что-то из-за стола. Точнее, кого-то. Это был один из официантов Айсберга. Он был в сознании, но за всё это время не издал ни звука, видимо, в надежде, что про него забудут.       — Доступ в кабинет — есть. Рецепт (настоящий, к слову) — есть. Внезапно появившаяся крупная сумма — есть. — Загадочник, перечисляя, загибал пальцы.       Освальд уже не слушал его.       — Эд мог бы и сам догадаться, если бы не был… ну, Эдом. — Он усмехнулся. — Но вместо того, чтобы подумать, он решил продемонстрировать на своём примере, что такое «обвинительный уклон».       Он говорил что-то ещё. Освальд не понимал, что именно, но голос у него был воодушевлённо-радостным. Мерзкое, липкое чувство сжимало лёгкие и горло.       Когда за Нигмой аккуратно закрылась дверь, Освальд положил на стол закрытый складной нож, который всё это время до красных отпечатков на ладони сжимал в руке.       — Я ничего не делал, честно!       Освальд уже и забыл, что он здесь не один. Он ответил ему многозначительным «хм-м» и понимающе покивал.       — Он сказал, что соврал про кого-то. Так же и со мной!       Освальд усмехнулся и вытер слёзы ладонью. Потом медленно подошёл к нему, присел на колени, даже не почувствовав боли в ноге, и положил левую руку ему на плечо.       — Ладно! Я многое знаю! Я расскажу! Хотите, я…       Освальд остановил его жестом.       — Понимаешь, в чём дело. Мне всё равно. — Освальд широко улыбнулся и помотал головой. Он взял со стола нож. — Просто у меня был очень, очень плохой день.       Нож раскрылся с характерным щелчком.