Всё идет по плану

— 5 —

Жизнь измеряется не количеством наших вдохов, а количеством моментов, когда замирает дыхание

— А куда мы едем? — нетерпеливо пристегиваясь, уточняет Славик. — Узнаешь, — спокойно произносит Мирон, выворачивая с подземного паркинга. — Обещанный профит за хорошее поведение? — подначивает Мелкий. — Компенсация. Вместо обеда с родителями, — невозмутимо возвращает сводный брат.       Славка хмурится. Такой ответ ему не особо по душе. Вроде как Мирон и позаботился об их досуге, организовал что-то наверняка интересное, взамен встречи с мамой, отцом и Дашкой, это факт, вот только он не любит находиться в неведении относительно чего бы то ни было. Слава смело может сказать — он ненавидит сюрпризы. Не было в его жизни ещё ни одного, не закончившегося каким-то да пиздецом. С другой стороны, это же Мирон, а он, по скромному мнению Славы идеален почти во всем, до чего касается. Мысленно решив не портить такое прекрасное погожее утро, Слава деланно тяжко вздыхает, напяливает солнечные очки и откидывается на сидение, всем своим видом показывая смирение с судьбой, и готовность к любым приключениями.       Мирон видит, что Слава расслабился, доверился ему, как делал всегда. Он кивает сам себе: пока всё идёт по плану. Давно назревавшее решение уже принято, поэтому, можно позволить себе небольшую шалость. Притормозив на перекрестке, он бросает взгляд на секунды, отсчитываемые светофором, и убедившись, что в запасе еще есть не менее минуты, тянется к Славе, целует его в поочерёдно в щеку, крыло носа и уголок губ. — Тебе понравится, — уверенно говорит он, с удовольствием наблюдая, как вытягивается мордашка Мелкого.       Слава не выдыхает. С замиранием сердца он тянется ладонью к руке Мирона, и тот охотно позволяет переплести их пальцы. Славе кажется, что это всё какой-то очень хороший сон. Он совсем запутался в собственных мыслях, потому как уже не знает, что и думать. Зато точно знает, что следует сделать. Выдох.       Вчера они с Федькой явно перебрали с расслабляющими обертываниями, целебными травяными ваннами и прочей ароматерапией. Ведь едва добравшись до дома Букера, отрубились от усталости прямо на диване в гостиной. Слава урывками помнит, как его звал и тормошил Мирон, очевидно приехавший забрать братца домой. Помнит, как Мирон нёс его в машину на руках. Как он вообще весь путь домой таскал Славу на себе: до машины, от машины, по квартире. Эти воспоминания тянут за собой ощущение эйфории и какой-то дикой, всеобъемлющей радости. Особенно хорошо он прочувствовал всё это в момент пробуждения. Второй день подряд просыпаться в постели Мирона было необычно и восхитительно. Однако, если вчера он проснулся один, сегодняшнее утро застало его непосредственно в объятиях старшего брата. Слава боялся пошевелиться, ощущая ладонь Мирона, удобно устроенную на своём животе. Он покосился на посапывающего рядом альфу и едва мог сдержать вовсе не мужественный писк, которым непременно разразился, если бы не хотел продлить эти сонные обнимашки подольше.       Слава имел весьма смутные представления о времени: телефона у него при себе не было, умные часы тоже кто-то заботливо снял, а шторы в своей спальне Мирон всегда предпочитал на ночь плотно запахивать. Невозможность определить который час его не расстроила, скорее наоборот. Прислушавшись к организму он понял, что чувствует себя великолепно, отдохнувшим и полным сил, готовым к новому дню. Но, учитывая ситуацию, в целом оказался не против ещё немного вздремнуть. Осторожно перевернувшись на бок, Слава сладко потерся носом о грудь Мирона, уложил голову в излучину его плеча и сам не заметил, как задремал.       Второй раз Слава проснулся от легких касаний. Плотные ночные занавески были полностью открыты и теперь комнату заливал тёплый солнечный свет. Мирон сидел напротив него, одетый в домашние шмотки, еще немого сонный и от этого бесконечно уютный, и поглаживал Славу по ключице. Той самой, где несколько лет назад прижилась титановая пластина. — Просыпайся, пора вставать, — тихо произнёс Мирон. — Завтрак готов.       Слава в ответ лишь глазами осоловело хлопает. Они вчера с Федькой, что? Утонули и он оказался в месте, где исполняются мечты. — Хорошо, — только и может сонно пролепетать он, — сколько у меня есть времени? — Сколько тебе нужно, — просто отвечает Мирон. — У меня выходной и весь этот день я планирую провести с тобой. — Полежим пару минут? Я обычно не могу заставить себя встать сразу почти никогда, — ни на что особо не надеясь, состроив умильную мордашку, просит Слава.       Мирон кивает и покладисто устраивается рядом, поверх одеяла. — Ущипни меня, — бормочет себе под нос Слава, повернув голову. — Я бы предложил что-то другое, но если ты настаиваешь, — хитро улыбаясь, многозначительно произносит Мирон. И щиплет его за кончик носа. — Ну-у-у! Не честно. Ты лишил меня выбора! Расскажешь хоть про своё это «кое-что»? — Покажу.       Мирон приподнимается на локте, нависая сверху, и прикасается к губам Славки своими. Простое короткое касание, за секунду пускающее по телу Славы весьма определённого рода импульс. Он чувствует, как теплеет внизу живота и, кажется, позорно мокнет от выделяющейся смазки анус. Не к месту вспоминается блокатор, которым вчера они с Федей облились больше, чем надо, и теперь даже ему самому невозможно услышать собственный запах. Все эти мысли совершенно не то, о чём стоит думать, когда тебя целует самый желанный альфа на планете, но Слава немного паникует. Он боится, что сейчас у него позорно встанет и тогда от хорошего настроения Мирона вполне может не остаться и следа. Как знать… — М-м-м-м, какое доброе утро, — тянет Слава, взволнованнокося взгляд на складки одеяла, когда Мирон отстраняется. — Можно делать так на ежедневной основе? — Как я уже говорил, всё будет зависеть только от тебя, Детка, — подмигивает Окс.       Он еще раз чмокает Славу в губы и поднимается. Треплет Мелкого по голове, неторопясь выходит из комнаты, оставляя того справляться с эмоциями наедине с собой. Слава не знает, что за игры на уме у брата, возможно, это что-то из оперы «не можешь победить, возглавь»? Но, даже если и так, Слава готов на все сто процентов вписаться в любую воспитательную программу, придуманную Мироном, если тот будет целовать его по утрам все две недели, оставшиеся до отъезда во Францию.

***

      Мирон не может уснуть до середины ночи. Мысли и чувства, раньше робко бродившие на периферии сознания, сейчас лезут в голову и бросаются в глаза, никак не желая ни утихнуть, ни структурироваться, ни сложиться в единую картину. Бросив взгляд на сладко посапывающего Славика, он осторожно вылезает из крепких объятий, кутает и подтыкает Мелкому одеяло, и уходит в кабинет. Там Окс наливает себе сразу половину рокса виски, открывает окно на проветривание, и усаживается в кресло, даже не озаботившись, что пришел только в пижамных брюках и его может продуть. Мысли Мирона сейчас заняты совершенно другим. Разместившись за рабочим столом он включает ноутбук, кликает на ярлык зума и смотрит, есть ли нужный контакт онлайн, после чего, не дрогнувшей рукой, нажимает иконку видеозвонка. — Я всё, — произносит он, даже не здороваясь, едва вызываемый абонент подключается. — И тебе привет, бро! — белозубо улыбаясь, отвечает Дарио. — Чего полуночничаешь? — Это ты полуночничаешь, а я тут ближе к утру уже, вот маюсь, — тяжело вздохнув произносит Мирон. — Говорю же тебе, я — всё… — Разорился, просчитался, заебался, уходишь из бизнеса и хочешь на пару месяцев зависнуть со мной в солнечной Португалии? — продолжает подкалывать друг. — Очень смешно, конечно. Ценю твой искрометный юморочек, Порчи, но мне знаешь, отчаянно нужен совет, — сделав глоток, произносит Фёдоров.       Дарио хмурится. Он, конечно, как и весь их узкий круг друзей, в курсе многолетней истории непростых взаимоотношений сводных братьев. И о том, что Слава приехал в Санкт-Петербург, отдохнуть и развеяться, тоже знает. Для того, чтобы сложить два и два не нужно даже его второго высшего образования. — Опять планируешь сбежать от него? — неожиданно серьёзно уточнят Порчи. — На сколько дней тебя хватило на этот раз? — Ты будешь смеяться, но сейчас всё наоборот. Что-то изменилось, критично сильно, я себя не понимаю. Мы засыпаем вместе третью ночь, а у меня такое ощущение, будто так было всегда. Я чувствую себя буквально на своем месте! Вроде как раньше я ходил где-то, делал что-то, но всё было не то и не о том. Утром просыпаюсь, хочется весь мир обнять, какая-то бешеная, бесконтрольная радость внутри, энергия через край. Мне хочется говорить с ним, трогать его, смотреть на него, целовать, прижимать к себе. Вчера вечером ужинал с Верой, так не мог дождаться, когда уже эта тягомотина закончится. Хотя все было как обычно: Вера безупречно красивая, платье, макияж, манеры, ужин вкусный, бельё ажурное, минет восхитительный. Трахал её на автомате, сам не понял, где вообще мысленно был. Задумался, так едва Славой не назвал в конце, — без остановки тараторит Мирон, замолкая лишь когда запас воздуха в его лёгких заканчивается.       Порчи с той стороны монитора больше не улыбается. Он, конечно, предполагал, что рано или поздно природа возьмет своё и поставит его друга Мирона, решившего мироздание наебать, в позу «зю», но чтоб вот так феерично это произошло! Неожиданно — не то слово.       Пока Фёдоров, буквально выплюнувший из себя весь свой монолог вместе с воздухом, одним махом допивает вискарь, Дарио пытается увязать в своей голове некоторые нюансы. И начинает он не с моральной оценки друга, в этом плане благовоспитанный Мирон сам себе мозг выест потом, а с фразы, показавшейся наиболее неожиданной. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что вы засыпаете вместе? — осторожно спрашивает Порчи. — Да ничего особенного. Позавчера футбик смотрели, оба были уставшие, так и залипли на диване. Мне пришлось Славку среди ночи на руках в его комнату нести. Вчера он приехал с тусовки, пьяненький, шебутной, нервный. Подлез под бок, как кот, ей Богу, уткнулся в меня носом и засопел. Сегодня они с Федей, партнёром Витьки Садиста, тусили в модном спа-отеле на Ваське, так он и вовсе у Гевиксмана дома отрубился. Собирались мальчишки, судя по всему, поесть и продолжить веселье, а Витя приехал, — дрыхнут оба, свернулись вдвоем на диване, совсем как в детстве у них на ночёвках было. Я забрал его, привез домой, раздел, уложил спать, сам залип, смотрю и насмотреться не могу, не заметил, как задремал. Вот проснулся, и тошно, и мутно и некому морду набить, перефразируя классика, — чистосердечно признается Мирон, скрыв, впрочем, все Славкины шалости с объятиями и поцелуями. — И больше ничего? — вовсе не из праздного любопытства уточняет Порчи. — Да так, обнимашки, сам же знаешь, Мелкий тактильный, ему лишь бы на мне повисеть, трётся щеками об меня при встрече, целует. Ничего нового, обычное поведение Славушки образца последних трех лет. Он и наедине и при вас всегда так делает, — пожимая плечами, отвечает Мирон. — То есть ведет себя как Омега, считающая, что имеет полные права на конкретного Альфу, — кивает Дарио. — В целом да, — соглашается Фёдоров. — Говорю же, ничего нового. — И всё это в активной фазе снова началось после аварии, когда ты настолько испугался за его жизнь, что перестал отталкивать и просто позволил Славе обращаться с тобой так, как ему заблагорассудится в рамках общепринятых норм? — Не совсем так. Ты же знаешь, я после долго работал с психотерапевтом. Мы разбирали и данный случай, и другие сдерживающие факторы, и она посоветовала такой метод. Уверяла, что удасться минимизировать ущерб, ранее нанесенный моим вынужденно отстраненным поведением, да и реабилитация на фоне потепления наших отношений будет более эффективной. — Верно, верно. Ведь так всё и получилось, — вновь соглашается Порчи. — Исходя из твоих рассказов о терапии, как человек изучавший когнитивную психологию, смело могу подтвердить максимальную компетентность твоего врача. А так же прокомментировать сложившуюся ситуацию, если хочешь, конечно. — Я — то? Мне необходим твой совет, бро! Я рехнусь, правда. Мне очень сложно сдерживаться. Все последние дни я буквально думаю о Славе каждую минуту и наше совместное проживание легче мне не делает. Я столько усилий приложил, чтобы не наломать дров с горяча, дать ему право выбора, а не просто навязать необходимость решать мои проблемы. И вот, мы здесь. — Основываясь на том, что мне известно, и материалах, которые с твоего разрешения предоставляла мне твой терапевт, я хочу сказать следующее: твоя реакция крайне логична. Тщательно подавляемые тобой инстинкты вошли в резонанс со скрытыми сигналами работы твоего мышления и они вместе начали искать выход из проблемы, которую ты сам себе создал. Кроме того, человеческий организм, вне зависимости от второго пола, это самая современная химическая лаборатория по производству гормонов. Инстинкты ведут нас с древности, а рацио, сколько угодно может сковывать волю, но рано или поздно запас прочности истончается. Лишь немногие люди, например выдающиеся ученые, аскеты или монахи, имеют достаточно силы воли чтобы отказаться от бремени страстей человеческих. Все они глубоко интроверты, сильны духом, их интеллектуальный уровень крайне высок и, зачастую, имеют слабую половую конституцию, низкое либидо и некоторые генетические дефекты, влияющие на течение метаболизма и работу желёз продуцирующих гормоны. Эти люди асексуальны и потому посвящают свою жизнь науке, молитвам, изучению и написанию философских трактатов и все такое прочее. Ты же, друг мой, при всей моей горячей любви, просто обычный человек. Умный, хваткий, деловой, харизматичный, да, но и твоя новейшая лаборатория по производству гормонов уже работает как часы, и сейчас на циферблате показано время, когда ты, прямо скажу, дошел до переломной точки. Дальше два пути, или ты принимаешь идеально подходящего тебе омегу, отбросив все свои страхи и сомнения… — Да, боже мой! — прерывая друга, взрывается Мирон. — Это не только про меня и мои страхи и комплексы, это про ответственность перед человеком, которого я действительно очень сильно люблю! — Отлично, вот ты и озвучил это вслух! — Я никогда и не отрицал! — отпирается Мирон. — Не буду с тобой спорить, но это не так! — ухмыляется Дарио. — Позволь, я продолжу? — Иначе, зачем мы здесь? — обреченно вздыхает Окс. — Как это, зачем? Чтобы я в очередной раз убедился, что ты невыносим, но ты мой бро и тебе нужно обсудить нечто очень важное с близким человеком, имеющим достаточно информации и наблюдений, и квалификацию, позволяющую предложить верное направление в предстоящем выборе. Так вот. Либо ты ставишь метку, она приживается и дальше всё понятно, либо ты продолжаешь игнорировать слона в комнате и твой организм начнет работать против тебя. — Например? — больше из любопытства спрашивает Мирон. — Известно ли тебе, что большинство людей, имеющих хронические заболевания — одинокие, либо потерявшие своего партнера, либо вовсе в партнерство с обменом метками не вступавшие? Их иммунная и нервная система проседают в виду отсутствия парных гормонов, имеющихся в биологических жидкостях подходящей для вязки особи вторичного пола, появляется хронический стресс, любая инфекция прилипает на ура, болеют они дольше и сильнее. — В целом, да, но, при чем тут это? Мне казалось, у меня несколько более высокого уровня проблема, — потирая лоб ладонью, произносит Мирон. — Твоя проблема в том, что ты еблан, бро! — по-доброму подстебывает Порчи. — Столько лет воюешь с ветряными мельницами, а мог бы уже давно спокойно и к удовольствию всех участников мероприятия счастливо жить с твоим омегой. — Ну, спасибо на добром слове! — В целом, всегда рад помочь.       Мирон кивает. Сложилось так, что Дарио, как специалист и как друг, больше всех вовлечен в ту часть жизни Мирона Фёдорова, о которой не известно даже его родителям. И сейчас их ночная беседа окончательно формирует в голове Окса план, в соответствии с которым он и собирается действовать. Вот прямо завтра и начнет!       Только тревожный червячок сомнения всё никак не может перестать подтачивать хрупкие корни этих, едва зародившихся, надежд. — А если метка не приживётся? — глядя в глаза Порчи, спрашивает Мирон. — О, поздравляю, брат, спустя десять лет ты стал задавать правильные вопросы! — Да я смотрю ты сегодня в ударе! — откровенно недовольно кривится Фёдоров. — Спасибо, что не устаешь мне напоминать о прежних проёбах. Так что там ваша когнитивная психология предлагает на случай капитуляции принципов истинности? — Подумай сейчас очень хорошо и скажи мне честно: а не по херу ли тебе? Что, кроме страхов в твоей голове произойдет, если метка не приживется? Ты станешь меньше его любить? Он станет менее важным, нужным и ценным для тебя? — Я сломаю ему жизнь! Кому нужен бесплодный альфа, с детской травмой от ухода отца-омеги из семьи, вылившейся в отрицание и страх признать близкого человека полноценным партнером, из-за боязни навсегда его потерять! — Быть терпеливым и щедрым, ласковым, всепрощающим старшим братом конечно удобнее, Мир. Послать нахер члена семьи не так-то просто, я понимаю. Но ты не можешь решать такие вопросы в одиночку. Возьми, да и предложи Славе вариантик. Ты же не просто так позвонил мне. Расскажи всё честно и тогда лишний раз сможешь убедиться, насколько важен и ценен для него даже с таким небанальным багажом, — мягко предлагает Порчи. — Попробуй. Хуже не будет, поверь. — Отчаянные времена требуют отчаянных поступков, ты думаешь? — Твои травмы проработаны, а страхи уходят, только если посмотреть им в глаза. Это зона твоей ответственности и, поверь, такая ноша не будет тяжела для тебя.Ты мне скажи, разве, когда Слава обнимает тебя и наперекор всем условностям, принятым в нашем обществе, потирается о твои скулы щекой, тебе становится страшно? Полагаю, что нет. Приживется метка или нет, не то чтобы очень важно. Это детали, условности. — Но что тогда останется, Порчи? — устало и тихо шепчет Мирон. — Вы и ваши чувства. Их ведь регулирует не только метка, я бы сказал, метка — это скорее просто архаичная условность. — Предлагаешь перестать сопротивляться… — Ты ведь уже перестал. Теперь дело за малым — позволь вам обоим наконец-то стать счастливыми, Мирон.

***

— Гребной канал?! — высоко, совсем по-девичьи взвизгивает Слава, когда Мирон съезжает на парковку самого распиаренного в городе яхт-клуба, — Ты привез меня кататься на яхте?!       Видит Бог, Мирон очень старается быть серьёзным и держать лицо, но улыбка Мелкого такая яркая, а эмоции настолько искренние и сильные, что им невозможно сопротивляться. Он улыбается, кивает. — Ну, не совсем чтоб прям на яхте, так, небольшая прогулка на моторной лодке до пляжа в Солнечном, — поясняет свою задумку Мирон. — Зато я договорился, и капитан, он же владелец судна, разрешит тебе немного порулить самостоятельно. Под его присмотром, конечно.       Выражение лица Славы в этот момент стоит всего: бешеных денег, долгих уговоров, бесплотных метаний, пережитой терапии и возможной дальнейшей расплаты за собственный многолетний идиотизм. Он смотрит на Мирона с таким восторгом и обожанием, что тому становится несколько неловко. Но Слава не был бы собой, если бы продолжил просто молча пялиться, пуча от нахлынувших эмоций и без того выразительные глаза. Спустя считанные секунды, он ловко избавляется от ремня безопасности и набрасывается на Мирона с горячими обнимашками. Славу не смущает ни сомнительного удобства положение, ни люди, свободно передвигающиеся по парковке и вполне имеющие возможность рассмотреть через лобовое стекло сцену, происходящую в салоне внедорожника, в мельчайших подробностях. Он притягивает голову Мирона максимально близко к своей и начинает хаотично целовать везде, куда может дотянуться: нос, щеки, скулы, шею. — Спасибо-спасибо-спасибо! — тараторит он между звучными чмоками и Мирон, кажется, начинает понимать, что именно имел в виду Порчи, когда говорил о шансах быть счастливым. Потому что в первые в своей жизни он не то что не осекает, наоборот, ловит мордашку Славы в свои ладони и зафиксировав, целует. Сам. Глубоко, влажно и с языком, так, как Слава ещё ни разу не осмелился, а он никогда не позволял.       Слава настолько теряется, что даже не сразу отвечает, а втянувшись, не достаточно быстро реагирует, пропуская момент, когда Мирон отстраняется, подмигивая. Он мягко отодвигается и что-то говорит о тёплом вязаном кардигане, который захватил из дома специально, для нарядившегося в поло и кожаную куртку Мелкого. Шутит, улыбается. А Слава, просто никак не может взять в толк, что случилось с его старшим братом и кто этот человек, столь щедро начавший исполнять его самые сокровенные мечты. Ему нужна минутка. Этот невообразимо горячий поцелуй, заботу и благолепие просто необходимо пару раз продышать на четыре счёта.       Мирон его не торопит. Выходит из машины, достает что-то из багажника. Шуршит бумагой или пакетом, опускает, закрывающийся с мягким щелчком, капот. — Пойдем, Славик, — зовет Мирон, открыв пассажирскую дверь. — Нас уже ждут. Слава продолжает таращиться на него во все глаза. — Эй, Мелочь, ну пощади уже сетчатку, — подкалывает Фёдоров-старший. — Давай-давай, Детка, поднимай попку, у нас на сегодня очень много планов!       Слава слушается беспрекословно. Позволяет вытащить себя из машины, как приличная омежка принимает предложенную руку и помощь. Мирон, и сам в кои-то веки сменивший костюм на мягкий кашемировый джемпер, рубашку и широкие, песочного цвета джинсы, ловко вытряхивает Славу из пижонской, нигде не греющей кожанки, надевает на него мягкий, длиной до середины бёдра, красный вязаный кардиган. Легкий, тёплый и бесконечно уютный. — Отлично! А теперь, идём, — кивает довольный своим выбором Мирон, и, взяв ладонь Славы в свою, тянет его вперёд. Туда, где покачиваясь от движения волн канала, пришвартованы разнообразные лодки, катера, яхточки и вполне себе яхты.       Они останавливаются возле причала, рядом с которым пришвартована глиссирующая моторная яхта со стеклопластиковым корпусом, одинаково подходящая как для спортивной прогулки, так и для рыбалки или семейного отдыха. Слава делает пару шагов вперёд, щурится на солнце, присматриваясь внимательнее, и понимает, что знает эту модель. Её сложно перепутать с другими новинками рынка благодаря особой фишечке — флайбриджу с дублирующим постом управления, где установлены угловые диваны, дополнительные лежаки, раскладывающийся стол и сдвоенное капитанское кресло. Носовая часть верхней палубы — зона отдыха, на корме есть платформа для купания, а на нижней палубе, если спуститься через салон с диванами и основным постом управления, можно попасть в Мастер-каюту. Она располагается носовой части и оборудована двуспальной кроватью. Для интерьера применяется тиковое, ореховое дерево, выбеленный дуб, ударопрочные пластиковые поверхности и кожа. Эта милая малышка, длиной всего тринадцать метров и водоизмещением десять тонн, способна разгоняться до тридцати шести узлов в час! Чистый кайф, а если ещё и дадут порулить с флайбриджа! Где-то внутри у Славы, от понимания, насколько чётко Мирон угадал все его предпочтения, начинает биться в истерике, попискивая от беспредельного обожания, его шебутная, любящая скорость, драйв и адреналин, омега. Он оборачивается в сторону Окса, и одаривает его настолько горячим и бесстыжим взглядом, что искры, летящие между ними, кажется, вот-вот станут видны окружающим и подпалят воздух.       Самообладанию Мирона, в данном случае, можно только позавидовать. Он, как альфа, чёрт с ним, себе-то можно признаться открыто, вот этой вот самой омеги, буквально на кончиках пальцев ощущает возбуждение и предвкушение, повисшее в воздухе. А как взрослый, ответственный человек, слегка хлопнув Славу по плечам, шепчет: — Сюрприз!       Слава не успевает среагировать, как его узнают. Капитан, моложавый альфа за пятьдесят, говорит, что смотрел заезд, в котором Вячеслав Фёдоров взял первое место. Его помощник, рослый молодой альфа и мальчишка-матрос, очевидно, только приобщающиеся к мудрости управления водным транспортом, и стоящие тут же, на маленькой палубе, кивают. Они знакомятся, пожимают друг другу руки. — Когда Мирон Янович, при фрахтовке, запросил разрешение на частичное управление судном, я было хотел отказать, ну или хоты-бы глянуть для кого господин Фёдоров так старается. На случай, если кандидат покажется мне не достаточно квалифицированным по набранным часам и уровню мастерства, планировал как-то мягко запретить, — признается капитан с хитринкой во взгляде, — но теперь почту за честь, Вам, юноша дать в руки штурвал!       Славка смеётся, благодарит, и смущённо натягивает очки, торчавшие до этого в лохматой челке, на нос. За ними он прячет слезящиеся вовсе не от чувства собственной важности, ветра или солнца глаза. Всё, о чём способен думать младший Фёдоров, — пусть это мгновение не кончается. Он настолько неприлично и фантастически счастлив, что готов принять любое развитие событий в дальнейшем. Только пусть Мирон продолжает смотреть на него так, с любовью и гордостью, пусть держит за руку, пусть обращается как с хрупкой фарфоровой куклой, как будто он не двухметровый откормленный шкаф, а стройная и хрупкая девочка-омеженька, которую действительно нужно кутать в тёплые вещи и трогательно подавать руку, при переходе через переброшенный между причалом и бортом лодки мосток. Только чтобы смотрел, только чтобы не отпускал его ладонь.       Между тем, им обоим проводят инструктаж и объясняют базовые правила нахождения на судне. Несмотря на то, что у Славки есть лицензия на управления лодкой, да и сам Мирон не впервые выходит бороздить воды Финского залива на частном кораблике, Фёдоровы внимательно слушают и послушно кивают в нужных местах, повторяют основные правила безопасности, бодро натягивают спасательные жилеты. Затем проходят в рубку, где внимательно следят за всем происходящим. Как четко и слажено мальчишка-матрос исполняет команды старпома, как внимательно капитан наблюдает за идеально отточенными действиями своего маленького экипажа. А дальше, дальше для Славки начинается волшебство, когда встав на маршрут, капитан предлагает передать ему управление! Он раньше никогда не выходил в Финский, катался и учился управлять катерами и прогулочными яхтами только в Сан-Тропе, но марина местного яхт-клуба — лягушатник, по сравнению с огромной, широкой и наполненной различного водоизмещения и назначения судами акваторией холодного северного залива. — Сегодня хорошая погода, — тихо произносит стоящий за его спиной Мирон. — Волны маленькие, ничто не помешает тебе выжать максимум, не даст сбиться с нужного фарватера. Отпусти себя, сделай как любишь.       И скажи ему это кто угодно, кроме Мирона, Слава бы просто послал советчика. Ему не нужны глупые слова поддержки, он водит гоночный болид настолько профессионально, что вот-вот перейдет в первую команду! Уж как-нибудь с лодкой он разберётся, да? Тем более при наличии лицензии! Да и максимальная скорость у этой малышки хороша, но не такая-то и башенная, всего семьдесят километров в час. Однако, сейчас всё имеет значение. Слова, касания, даже то, как спокойно и уверенно держится за его плечом Мирон. Словно, Господи, как будто они и правда парочка и альфа, чтобы подбодрить свою омегу, не жалеет ласковых слов, добавляя в голос мягких рычащих ноток, обещая покровительство и защиту. — Спасибо тебе, Мир, — выдавливает он из себя и, прежде чем забрать штурвал у любезно показавшего на место рулевого старпома, порывисто обнимает Окса. А тот, совершено не задумываясь ни о каких приличиях обнимает его в ответ.       Полчаса за штурвалом пролетают как один миг. Ближе к месту назначения, Слава, совершенно не знающий особенностей береговой линии Солнечного, снова передает управление яхтой капитану. Оглянувшись вокруг и не обнаружив Мирона, он взглядом ищет знакомую темноволосую макушку. — Мирон Янович недавно спустился в Мастер-каюту. Кажется, у него был срочный звонок, а внизу не так шумно, — поясняет мальчик-матрос, перехватив взгляд Фёдорова-младшего.       Слава благодарно кивает, направляясь на поиски. Голос Мирона он слышит сразу, едва приблизившись к двери. Отчего-то вдруг робеет, не зная, может ли войти, не помешает ли разговору. Своей нерешительностью удивляет себя сам, ведь для него нигде и никогда не существовало понятия закрытых дверей. Кроме тех дней, когда Мирон закрывал спальню на ключ, оттого, что развлекался там с очередной подружкой. От неприятных воспоминаний Слава морщится. Пусть это было давно, а воспитательные меры результат возымели скорее обратный, чем рассчитывал его сводный брат, вспоминать взаимные истерики и несправедливость Мирона неприятно. Он разворачивается, чтобы уйти, не желая даже на одну сотую долю процента столкнуться с препятствием из собственных кошмаров, как Мирон выходит ему на встречу сам. — Слава, а ты чего тут так робко топчешься? — с улыбкой уточняет Окс. — Капитан швартуется около понтонной пристани, — надев маску беззаботности отвечает Мелкий. — Ты вроде предлагал прогулку по пляжу. — Если ты хочешь, моё предложение в силе. Но мы можем передохнуть, выпить чаю со свежей выпечкой в местном ресторанчике и поехать обратно, обедать. — А ты, Мирон? — подойдя вплотную и глядя тому в глаза, прямо в губы спрашивает Слава. — Чего хочешь ты?       Привыкший к любого рода провокациям и уловкам любимого Славика, всегда и везде готовый ко всему, Мирон, вместо вполне напрашивающегося и очень даже уместного в данном случае поцелуя, спокойно поднимает ладонь и трепет омегу по волосам. — А я все же хотел бы прогуляться. У меня есть к тебе разговор. Слава, внутренне не готовый совершенно ни к каким разговорам, кивает. В глаза Мирону смотрит прямо, ни одним мускулом не дрогнув перед неизвестностью.

—

      В Солнечном как такового пирса или какой-то стационарно оборудованной пристани нет, зато есть понтонная площадка, с несколькими креплениями для лодок, куда они и причаливают. Здесь, в заводи, волны совсем тихие, понтоны покачиваются размеренно и сойти на берег не составляет труда. Слава оглядывается. Впереди и слева он видит широкую полосу светлого, влажного песка, со стороны поселка будто отгороженного полосой смешанного леса. Бросает взгляд на убегающую вдоль пляжа прогулочную дорожку, замечает пару уютных кафешек, спрятавшихся среди растущих тут и там прямо на пляже высоких, с пушистыми игольчатыми ветками и мощными, рыжими стволами, сосен. Справа от него купол синего неба уходит в бескрайний простор холодных, чуть бурых у берега, но иссиня-черных вдали, вод Финского залива. Он стоит замерев, пытаясь запомнить этот день в мельчайших деталях. Как плещется у берега, набегая и отступая, спокойная волна, как чайки, мяукая, будто бы души кошек, деловито летают над водой, переговариваясь друг с другом. Всю эту красоту и простоту весеннего морского пейзажа, он хочет сохранить в памяти на всю жизнь, добавив в копилочку самых счастливых воспоминаний. — Так красиво, — произносит он, оборачиваясь к Оксу. — Я рад, что тебе нравится, — сжав его ладонь в своей, кивает Мирон.       Они идут по влажному песку, не отпуская руки друг друга. Каждый оглядывается, изучая местность и думая о своём.       Слава здесь впервые, раньше почему-то не доводилось бывать, хотя место весьма популярное, а в последнее время ещё и весьма престижное для отдыха. Он знает, что посёлок является курортным, а мода на санатории, спа-отели и различные оздоровительные дома отдыха, построенные здесь в большом количестве в разные периоды времени, вновь взошла на пик. Еще раз оглянувшись, Слава понимает, что на пляже совсем нет людей. — Странно, что днём в воскресенье здесь так пустынно, — будто сам с собой размышляя произносит он. — Сезон ещё не начался и пляж пока закрыт для посещения. На санитарное проветривание, — буднично пожав плечами отвечает Окс. — Однако, мы здесь и я не вижу, чтобы кто-то пытался помешать нашей лодке бросить якорь! — гнёт своё Слава. — Удивительно, с чего это ты вдруг стал таким законопослушным, м-м-м? Вот помнится неделю назад, товарищ майор тебя отлавливал с тремя нарядами патрульно-постовой службы, — тщетно пытаясь скрыть ехидство парирует Мирон. — Эй, это другое! И вообще, не честно! Мирон! — развернувшись к сводному брату, Слава поднимает солнечные очки и требовательно смотрит ему в глаза. — Козявочка, я и забыл, какой же редкостной занозой ты можешь быть, — уже откровенно потешаясь, фыркает Фёдоров — старший.       Вместо ответа он получает требовательный взгляд зелёных глазищ, и что уж там, не может больше подшучивать над своим Славиком. Никогда на полном серьезе не мог. — Мой приятель по высшей школе экономики, Илья Мамаев, глава администрации Курортного района Ленобласти. В его подчинение входят все местные муниципальные образования, а пляж «Ласковый» именно таковым и является. — То есть, ты хочешь сказать, твой приятель согласился закрыть муниципальный пляж на весь день, чтобы мы могли здесь погулять?! — Технически лодка арендована на сутки, таковы правила фрахтования, — говорит Мирон, когда они ступают на берег, — поэтому, наша прогулка в целом не имеет каких-то временных рамок. — В воздухе витает какое-то очевидное «но», — смешком отзывается Слава. — Но я планировал свозить тебя на обед в «Панораму», да и не смотря на хорошую погоду, на улице всё ещё не особо тепло. Мне хотелось бы уберечь тебя от простуды. — Мирон, ты же понимаешь, я уже не малыш, который не может отследить свои реакции и готов гулять до посинения, — спокойно произносит Слава, на минуту даже забыв, что д л я н и х закрыли целый пляж! — Часть меня никогда не перестанет воспринимать тебя шкодной любопытной пятилеткой, за которым нужен глаз да глаз, — обезоруживающе улыбнувшись, произносит Мирон.       Слава в который раз за последние дни чувствует, как от заботы и пристального внимания сводного брата, у него словно не хватает дыхания. Настолько обезоруживающе и безнадежно притягательно на него действует Мирон, своими усилиями создающий вокруг него атмосферу комфорта и уюта. — Ладно, хорошо, — бурчит Слава. — Раз целый пляж на целый день, давай купим пару булок для этих ненасытных летающих пищалок и пойдем гулять вдоль береговой лини по этой вот чудесной мощеной дорожке!

—

      В местном ресторанчике им удается раздобыть два стакана восхитительно ароматного капучино с корицей, двести грамм ещё тёплого творожного печения с яблочными цукатами и совершенно бесплатно получить батон вчерашнего багета, оставшегося на кухне. Администратор, красивая женщина-бэта среднего возраста, провожая гостей, любезно и ненавязчиво приглашает их как-нибудь заехать на обед, обещая лучший стол и восхитительные разносолы с морепродуктами. — Такие милые и приветливые люди тут работают, — бесхитростно восклицает Слава. — Даже хлебушек просто так отдали!       Мирон, щедро накинувший скучающему бариста чаевых, только согласно кивает головой. Он рассеяно думает, что весь персонал «Атлантиса», симпатичного панорамного ресторанчика, уместившегося среди сосен и также принадлежащего Мамаю, был заранее проинструктирован и, скорее всего, даже знал сегодняшних гостей в лицо. И это стало стопроцентной гарантией максимальной любезности по отношению к столь мимолётным гостям, но вот Мелкому об этом знать не следует. Он пока ещё не совсем уж разочарован в людях. Пусть так и остаётся.       Они выходят на тропу, неспешна удаляясь от лодки и едальни. Слава, запихнувший крафтовый пакет с багетом и коробочкой, наполнений печеньками, себе под мышку, смешно фыркает, потягивая свой кофе, в то время как Мирон, которому с самого утра кусок в горло не лез, греет внезапно похолодевшие от нервов ладони о бока стаканчика. — Ты сказал, есть разговор, — тихо произносит Фёдоров — младший. — Да, я хотел бы, рассказать и обсудить с тобой, эм, некоторые важные для меня вещи, — начинает Мирон и осекается не зная, как лучше объяснить. — Смотри, впереди есть небольшая беседка! Давай заглянем туда, присядем и поговорим?       Мирон кивает, продолжая внутренне собираться с силами. В конце-концов, что там в ночи говорил ему Порчи? Он бизнесмен, деловой человек, как нельзя лучше умеющий выстраивать коммуникацию с партнерами даже совершенно невыносимыми и очевидно, пытающимися его в чем-то обойти или надуть! Да неужели он не сможет нормально объясниться с самым близким и дорогим ему человеком?       Слава в тот же момент старается не думать вовсе. Никаких предположений, теорий, мыслей. Его сознание — чистый лист, где отражается полуденное солнце, вставшее в зенит, безграничная водная гладь, песок и сосны. Больше — ничего.       Беседка небольшая, деревянная, выкрашенная в белый цвет, с резными столбцами и вальмовой, четырехскатной крышей, чем-то весьма отдаленно напоминает пагоду. Она стоит чуть поодаль от прогулочной дорожки, среди окруживших её с трёх сторон вековых сосен. Ко входу ведёт дорожка, перед входом — две небольшие ступеньки, внутри по бока установлены резные скамьи. Слава входит первый, оборачивается и смотрит в глаза Мирону. Тот, впервые на Славиной памяти, как будто не решается преступить порог. — Давай присядем Мирош, — подбадривающее говори Слава. — Смотри, здесь сухо и чисто и даже есть держатели для кофейных стаканов!       Мирон кивает, переступая одновременно через порог и через себя. Он устраивается рядом с не глядя плюхнувшимся на скамейку Славой. И молчит пару минут, собираясь с мыслями, а после, глубоко вздохнув, начинает свой монолог. — Вообще, изначальный план не включал в себя этот разговор. Мне просто хотелось порадовать тебя, подарить день на заливе, раз уж встреча с родителями перенеслась. Но, я много думал, и принял решение. Сейчас, наверное, не самый подходящий момент, но ждать лучшего можно слишком долго. Я знаю, Слав, что были в нашей жизни времена, когда я обижал тебя по чём зря, предлагал сомнительные вещи и фактически вынудил сбежать из дома. Не надо быть особенно умным человеком, чтобы понять, насколько сложно и больно тебе было одному. Не только во Франции. И когда ты жил здесь, на попечении Жени и тёти Лены, и когда позже уехал к Замаю в Монцу. Новые люди, новая страна, окружение, менталитет, язык. Да ещё и не только один английский. Я очень виноват перед тобой и, что бы сейчас не сказал, это не будет для меня оправданием. Несмотря на разницу в возрасте и то, что я действительно должен был бы быть поумнее, академических знаний, как выясняется, не всегда хватает для решений, принимать которые следует опираясь и на жизненный опыт, и на банальную человечность. Я не прошу меня простить за всю ту боль, которую, вероятно причинил тебе. Думаю, для меня вполне достаточно будет и того, что ты просто выслушаешь и примешь мои извинения.       Слава кривится, закатывает глаза. По большому счету, он никогда не винил брата в том, что происходило между ними. Матушку природу, чёртовы гормоны, дебильные социальные условности, собственное тупое детское желание добиться своего и при этом не впутывать родителей. Он плакался Женечке, но в то же время не смел отвлекать маму. Тоже, наверное, не совсем верная тактика. По крайней мере у повзрослевшего Славы вызывает к себе некоторые вопросы. Вот только светлый образ любимого альфы для него всегда, и тогда и сейчас, оставался неприкосновенным. Слава винил всех и вся, но не обожаемого до дрожи в коленях Мирика, не-а, только не его. Как выясняется, всё это время за них двоих этим занимался сам Мирон.       Слава забирает стакан с уже остывшим, но едва отпитым кофе из рук Окса, ставит его в держатель и переплетает их пальцы, выражая молчаливую поддержку. Мирон кивает. — Когда ты взял академ и уехал, я сначала обрадовался. Думал, ты переключишься, одумаешься, может встретишь своего человека. Мама очень переживала тогда, но я упорно расписывал ей перспективы и возможности, которые откроет перед тобой, молодым и честолюбивым гонщиком, такой серьёзный контракт. Какое положение ты сможешь занять, насколько будешь счастлив от реализации своих амбициозных планов. Она хоть и кивала, понимая мою правоту, но все же справедливо возражала: у нашей семьи и без того неплохой доход и вроде как теперь, когда они снова в России, а ты опять так далеко от неё, это просто невозможно вынести. Ведь больше всего она хотела жить как прежде, одной большой и шумной семьей, вместе со всеми своими детьми, с бесконечной суетой, разговорами, семейными обедами и воскресными прогулками. Я, честно говоря, уже тогда понимал, что как раньше не получиться, уж слишком давно было это самое «прежде». Прошло ещё немного времени, ты прилетал довольный, проводил дома праздники и отпуска, шутил, травил байки, улыбался всем сыто и мягко, выглядел довольным жизнью молодым человеком. Мы все немного успокоились. Мне стукнуло двадцать семь, родители хвалили карьеру, но мягко намекали, мол, не деньгами едиными, надо думать о будущем, строить матримониальные планы. Они сами предложили разменять квартиру, чтобы купить им, тебе и мне отдельное жильё. «ГорОгород» тогда как раз застраивал коттеджный поселок в районе Лахты и я подумал, что уже достаточно хорошо зарабатываю, чтобы помочь с выбором и оплатить родителям отдельное жильё. А ещё, знаешь, я думал, не прощу себе, если заберу у тебя твой дом, со всеми воспоминаниями, надеждами и радостями. Мне очень не хотелось лишать тебя места где ты рос и взрослел, куда приходили твои и наши общие друзья, где родилась Дашка, к которой ты привязан, дома, где какое-то время мы все были счастливы вместе. И я честно сказал об этом родителям и мама, она мне сказала, такую вещь. Я не сразу понял, не тогда, но теперь, наверное, наконец-то осилил. «Мы все берём что-то взаймы у Бога, и, рано или поздно, нам придется возвращать свои долги». Я думал, она обрадуется, а она просто попросила меня не взваливать на себя слишком много. Знаешь, наша мама очень мудрая женщина, серьёзно. Она, видимо, замечала, гораздо больше, чем говорила и показывала. Всегда. Но никогда не опускалась до советов или нравоучений, просто обнимала и просила беречь себя. Впрочем, я немного отошёл от намеченного плана. Стройка, ремонт, переезд, всё это заняло некоторое время и вот, когда наконец-то мы были готовы звать гостей на новоселье, ты попал в ту аварию. Мы видели всё в прямом эфире, и, знаешь, Слав, мне казалось, у меня остановится сердце. У мамы случился обморок, отец схватился за голову — подскочило давление, Дашка испугалась, вцепилась в мою майку пальчиками и принялась реветь, а я замер, словно парализованный. Единственная мысль, которая была у меня в голове, что я готов поменяться с тобой местами, я готов отдать всю кровь, кожу и почки и кости, если нужно, только бы ты остался живым. Любым, только бы жил. Дальше разверзся ад. Приехали Женя с Ваней, Витя, звонил Дарио, звонил ваш менеджер, звонил Замай. Мы спешно покупали билеты, ребята помогали собирать чемодан, все вместе выгребали и пересчитывали наличные, я звонили в банки, судорожно запрашивая максимальные переводы со всех своих рублевых счетов на счёт в евро. Мы не знали, что делать, но готовились… Ясно к чему мы готовились. Взрыв в прямом эфире видели все. Маму, когда прилетели в Нюрбургрин, где состоялся заезд, из-за её состояния, к тебе пускать не разрешили врачи, отец остался с ней в коридоре, а в палату реанимации отправили меня. Я даже сначала и не понял, что перемотанное бинтами, истыканное катетерами и датчиками, с кислородной маской на лице тело — это ты. Впервые в жизни я был в ужасе, Слав. Я клянусь тебе, что бы я не переживал в жизни, ни до этого момента, ни после, ни разу не вселяло в меня такого дикого страха. Мне казалось я онемел и жизнь замерла внутри. Но на большом мониторе, установленном в правом верхнем углу над кроватью, ровно билось, двигая зелёную кривую вверх-вниз, твоё сердце. Я сейчас много о своих чувствах говорю, эмоциях, страхах. Наверное, надо бы и у тебя спросить тоже, но тогда, я, боюсь не осилю этот разговор до конца. Сольюсь. — Мирон вздыхает, протирает намокшие глаза свободной рукой. — А я обещал сам себе, что закончу.       Слава молча кивает. На его лице выражение искреннего сочувствия и скорби, столь сильно контрастирующее с обычной жизнерадостной лягушачьей улыбкой. Он ещё крепче сжимает ладонь Мирона и тот продолжает. — Ты знаешь, меня не крестили, и я в целом особо никогда не верил в Бога. Но в тот день, в маленькой больничной часовне, я молился за твою жизнь так, словно точно был уверен, Бог есть и он обязан меня услышать. И я пообещал Слав, дал обет, слово, называй как хочешь, что если ты выживешь, я разберусь со своими тараканами в голове, вычищу всю серость и недалекость, и больше никогда тебя не обижу. Не оттолкну, не предам. И когда ты вышел из комы и открыл глаза, первым, чьё имя ты назвал — был я. Врач сказал маме, что ты звал Мирона. Они там все подумали, я твой партнёр, и очень удивились, узнав, что мы всего лишь сводные братья. С тех пор, что ж, я не горжусь собой, правда, но я старался. Ты знаешь, я всегда говорил, если мы будем вместе, я испорчу тебе жизнь и поверь, у меня были для этого основания. В моем шкафу не особо много скелетов, но, пожалуй, на скромное домашнее кладбище — найдется. Я сильно переживал развод родителей, сначала, винил себя, потом отца-омегу и всех этих чёртовых истинных. У меня с девяти лет сформировался страх, что если я начну строить отношения с омегой, он всегда сможет уйти, когда встретит своего идеально подходящего альфу, и я ничего не смогу сделать, придется отпустить и жить с разбитым сердцем. Эти мысли настолько укоренились в моей голове, что когда ты, ещё совсем малыш, заявил, будто я — твой альфа, я был в панике! Ты, наверное, не помнишь, но первое время я старался тебя избегать, игнорировал просьбы забрать из сада, посидеть с тобой часочек в выходной. А ты каждый раз так радовался мне, трогательно тянул ручки, ходил за мной хвостом и шепелявил это своё: «Милоша! Милик! Мил!». Тебе ведь ещё и шести не было! Мне, помимо прочего, еще постоянно было стыдно, ведь я обижаю ни в чем неповинного ребёнка, который всего-навсего хочет подружиться. Поэтому, пересилив себя, я перестал вредничать и начал проявлять дружелюбие. И, в общем, Слав, мне очень жаль, что из меня не получилось нормального старшего брата. Я не был рядом когда был нужен и не смог поддержать в самые сложные времена. Лелеял свои страхи, путался с девчонками, довёл тебя до побега во чужую страну… — Ну перестань, Мирон! — не выдержав, произносит Слава. Для него откровения Мирона — неожиданный и не самый приятный поворот их чудесной прогулки. Вот только не потому, что ему неприятно, вовсе нет. Он и подумать не мог, что все последние годы брат живет с таким гнётом вины. — Хватит! Я тоже хорош! Упёрся в свои желания и ничего вокруг видеть не хотел. Провоцировал, раздражал, выбешивал. Не надо делать из меня невинную овцу, я прекрасно понимал, что делаю. — Ты протестовал, Слав. Доказывал свою правоту, как умел старался показать, насколько для тебя важно следовать выбранному пути, это нормально, — притянув Славу в объятия, шепчет ему в висок Мирон. — Я никогда ни в чем тебя не винил, Мирон, — чуть вывернувшись из родных объятий, так, чтобы смотреть Мирону в глаза, тихо произносит Слава. — Дев твоих ненавидел, презирал даже, себя считал каким-то бракованным, втрескался же в старшего брата, хоть и сводного. Знаешь, я пытался, правда, встречался с девочками, бетами и омегами, искал кого-то, хоть немного похожего на тебя среди парней. Вот только каждый раз возвращаясь домой на праздники или в отпуск, понимал, как у меня буквально срывает все тормоза. Я тебя не люблю, Мирон, я тобой живу. Дышу, кажется, только потому, что знаю, где-то в Санкт-Петербурге живешь и дышишь ты. — Слава-Слава, — качая головой, поджимает губы Окс. — Не надо сейчас ничего говорить, пожалуйста. Не извиняйся, не пытайся смягчить для меня конечную цель, ясно же, ты попросишь не мешать твоим отношениям с Верой и смириться, — опустив плечи, просит Слава. — Раз так, и мы действительно говорим откровенно, я хочу тебя попросить. Одна просьба. Не лишай меня возможности видеться, хоть редко, пожалуйста! Я обещаю нормально себя вести, по мере сил. — Подожди Слав, позволь мне закончить, — нахмурившись говорит Мирон. — Ты сейчас явно думаешь не о том. Я хотел сказать, вовсе не о Вере, скорее наоборот. Я понял, что мне настала пора возвращать то, что взято взаймы у Бога. — Вот теперь я действительно тебя не понимаю, Мир… — Слав, я не самый хороший человек, поломанный и травмированный разводом родителей альфа, которому понадобилась сначала шоковая ситуация, а потом провести два года в терапии, чтобы принять и проработать свои травмы. У меня рецессивный тип генома и, с огромной вероятностью, никогда не будет детей. Я не верю в концепцию истинности и очень боюсь, что если мы будем вместе, однажды ты захочешь найти кого-то более перспективного. Боюсь, но готов попробовать. И, если, учитывая всё, что ты сейчас услышал, тебе по прежнему хотелось бы стать моей парой, партнёром, мужем-омегой в перспективе, обещаю, я приложу все усилия, чтобы сделать тебя счастливым. — Т-т-т-ы, — заикаясь, произносит Слава, — ты сейчас мне, что предлагаешь? Быть вместе как пара? Стать твоим омегой? Правда? — Да, Слава. Если ты готов связать свою жизнь с бесплодным травмированным альфой, я буду счастлив быть с тобой столько, сколько ты захочешь, — собрав всю волю в кулак, подтверждает Мирон. — Даже если бы у тебя осталось только одно ухо, Мирон, или не было рук-ног, чего угодно, я бы никогда не отказался от шанса быть с человеком, которого я люблю всю жизнь. — Это может быть очень не просто для нас обоих Слав. Ты понимаешь? Нам понадобится время освоиться в этой новой реальности, узнать друг друга совсем с другой стороны, обменяться метками, не паниковать, если они не приживутся, — перечисляет Мирон. — Я не хочу мешать твоей карьере, да и скандал, который поднимется, когда я расстанусь с Верой, надо будет немного пережить. Ты не должен оказаться в водовороте грязных сплетен только из-за моей трусости и нерешительности! — А можно все эти скучные и важные взрослые вопросы будет решать мой красивый, серьёзный, очень ответственный и безусловно обожаемый альфа? А я буду дурачком-омеженькой, который просто хочет на ручки и целоваться наконец-то? — нетерпеливо шепчет Слава, шустро седлая бёдра Мирона. — Слав, я сейчас серьезно. — О, Мирон Янович, поверьте, со слухом и интеллектом у меня всё хорошо. Но мне прямо сейчас предложил встречаться мужчина моей мечты и из этого предложения я панирую выжать все, что смогу! — Не такой-то уж этот омежка и дурачок, как я посмотрю! — впервые осознав насколько правильно может ощущаться омега, сидящая у него на коленях, произносит Мирон. — Никому не рассказывай, — лукаво подмигнув произносит Слава, и мягко накрывает своими губами рот Мирона.       Небо не падает на землю, солнышко продолжает светить, а чайки, так и не получившие ни крошки из сиротливо пристроенного на скамейке пакета с хлебом, летать. Слава целует Мирона, пробуя на вкус каждый сантиметр его губ, изучая изгибы и выпуклости, проникает внутрь языком, исследуя, впервые в жизни без угрозы быть отчитанным. Он мурчит от удовольствия, прижимаясь сильнее, когда Мирон обнимает его одной рукой за плечи, а другую кладет на поясницу. — Можешь погладить и пониже, или сжать, не стесняйся, — ненадолго оторвавшись от своего интересного занятия, предлагает Славка. — Как твой ответственный и серьезный взрослый альфа, я бы и сосаться на лавочке не стал, но раз уж вокруг не души, а мы оба заинтересованы, давай ещё пять минут и поедем обедать. — Мирош, а спать мы будем вместе теперь? — притворившись немножко глухим, и продолжая облизывать и прикусывать губы альфы, мурлычет довольным котиком Слава. — Спать, да. А вот для того, о чём ты меня спрашиваешь на самом деле, нам понадобится время. Чтобы ты привык ко мне и прошел все естественные этапы гормональной перестройки для успешного обмена и усвоения биологических жидкостей.              Слава усмехается, но не возражает. Он растворяется в чувстве полного, всеобъемлющего, незамутненного счастья. Ему совершенно наплевать, кто и что подумает, какие могут быть последствия и как долго е г о а л ь ф а с ним будет миндальничать, ухаживая по всем предписанным обществом и природой правилам. Пусть всё будет как будет, главное, Мирон теперь официально и полностью его.

***

      Однажды, пострадав от собственных благих намерений, Елена зареклась лезть в чужую личную жизнь. И с тех пор имела увлекательную возможность наблюдать со стороны, как окружающие люди набивают собственные шишки, обвиняя других в своих провалах. Кого угодно, но, к счастью, больше не её. Ведь если кто-то удумал дать дружеский совет, а тот не возобладал хоть каким-то действием, советчик потом виноват и будет. Как же иначе? Вот Лена и помалкивала, даже если видела вещи откровенно неприятные и противоречащие её взглядам на жизнь. Именно по-этому, сейчас она задумчиво смотрит в сторону столика у окна, размышляя, следует ли знать её подруге Вере о происходящем? — Кажется, там Мирон Фёдоров? — вопросительно уточняет их с Верой общая подруга Алина, с которой в этот прекрасный погожий апрельский день, они решили пообедать в «Панораме». — Так и есть, — подтверждает Лена. — Интересно, кто это с ним? Предлагаю подойти и поздороваться! — Что бы посмотреть с кем это господин Фёдоров обедает в модном месте в воскресенье? — вслух произносит женщина то, что явно имела в виду её собеседница. — А даже если и так? Тебе не кажется, Мирон слишком затягивает с предложением хотя бы съехаться? — возмущается Алина, прекрасно осведомленная об отрицательной динамике наметившейся в личной жизни подруги. — Мне кажется, это не наше дело, — спокойно отвечает Елена, отпивая игристого из тонкого высокого фужера. — Фёдоров — завидный жених, один из самых успешных молодых предпринимателей этого города. Он никогда не встречался ни с одной из своих пассий больше года, не говоря уж про совместную жизнь. Вера прекрасно знала во что ввязывалась, когда соглашалась встречаться с харизматичным молодым альфой-трудоголиком, имеющим подобное реноме. — Не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурив идеально сделанные брови, спрашивает Алина. — Милая, да тут и дураку ясно, что либо с ним какие-то проблемы, и я сейчас не про острый трудоголизм обусловливающий необходимость спать и жить на работе, либо он встречается с бетами только потому, что ещё не встретил свою омегу! Фёдоров — гуманист, в некотором роде, а ещё интеллигент из профессорской семьи. Он прекрасно понимает, что лишенные гормонального безумия беты, гораздо легче переживут разрыв, нежели даже самые прогрессивные и активно отстаивающие своё право на самостоятельный выбор партнера омеги. — Ты говоришь, как моя бабушка! — сморщив недовольно лицо, отбивает девушка. — Правду говорить легко и приятно, Алин! И перестань кривляться, от этого морщины появляются раньше времени, — подмигнув, дразнится Лена. — Господи, ну какая же ты душнила! Напомни-ка мне, почему мы с тобой дружим?! — Противоположности притягиваются! А ещё я интересный собеседник и не прочь выпить шампанского без повода, — со смехом парирует Елена. — Что есть, то есть, с тобой не соскучишься, — соглашается Алина. — Жаль, ты не видишь, этот парень, рядом с Мироном, такой хорошенький, просто конфета! — прищурившись, сообщает она. — И они совсем не похожи на родственников. — Темныё густые волосы, острые скулы, курносый нос и чуть раскосые газа? — словно что-то припоминая, уточняет у подруги Елена. — Да! Ты где-то его видела раньше? — Алин, я уверена, что и ты его видела раньше. Это младший сводный брат Мирона, он же восходящая звезда гоночной команды «АнтиХайп». В апрельском номере «Глянца», статье о его успехах на треке посвятили три центральных разворота. Название ещё такое, с подтекстом: «Мальчик, рожденный побеждать». То ли отсылки к везде цитируемому Гарри Поттеру, то ли к дате рождения, не совсем ясно, и на мой вкус получилось немного избито, зато звучит — любопытно. Однозначный кликбейт. — Но он, — омега? — растерянно произносит Алина, теперь тоже припоминающая ту статью. — Да, так и есть. И что в этом такого? У нас давно равноправие в обществе. — Нет, я, просто, не обращай внимания, — махнув ладошкой, произносит подруга.       Лена смотрит на Алину внимательно, пытаясь понять, с чего вдруг та настолько резко свернула тему разговора. Она думает, что ещё успеет спросить позже, но им приносят горячее, потом тема переходит на более насущные вопросы и сама собой сходит на нет.       Лишь в конце вечера, когда они уже готовы распрощаться после посещения выставки и небольшой прогулки по набережной, Алина произносит: — Спасибо тебе за компанию, так здорово иногда выбраться вдвоем, как в студенческие годы, погулять, перекусить и сходить в интересное место. — Я тоже была рада повидаться! Надо непременно запланировать что-то на майские праздники, можно собраться семьями? — О, нет! Давай оставим наши дамские посиделки только нашими! Я обожаю своего мужа и сына, но иногда мне требуется просто посплетничать в компании подруги и бутылки шампанского! — улыбаясь, произносит Алина. — И, на счёт Мирона, не говори ничего Вере. Она расстроится. — Я давно знакома с Верой, и, она, конечно, эксцентричная, но не настолько, что бы ревновать своего парня к его младшему брату, — удивленно поизносит Лена. — Мне сложно предположить, как бы она отреагировала, но ты сидела спиной, а мне было отлично видно их столик у окна. Вот что я тебе скажу: Мирон ловил каждое слово, каждый жест брата, тихо посмеивался, периодически касаясь его ладони пальцами, гладил запястье. Это не поведение соскучившегося родственника, Лен. — Ты думаешь, они — любовники? — широко раскрыв глаза, шепчет Елена. — Я ничего такого не думаю, и ты тоже ничего такого не думаешь, — с нажимом произносит Алина. — О, моё такси! — Напиши, когда доберёшься, — на автомате просит подруга. — Непременно, — доносится из-за закрывающейся дверцы машины.       Елена вздыхает. Излишняя наблюдательность — это не всегда хорошо. Она мысленно радуется, что они с Алиной едины во мнении не распространяться на счет увиденного сегодня. Тем более, Лена-то сама ничего и не видела. Вот так, трусливо, зато удобно. Это не её проблемы и не её мужик. А вот на счёт концертов для Веры надо бы действительно подумать и спланировать всё поскорее, пока спонсор ещё имеется. Как бы не опоздать.