Под куполом цирка

Было жарко. Совсем сонный, Арсений попытался перевернуться, но ничего не вышло — те, кто спали рядом, прижались слишком тесно с обеих сторон, а будить артистов не хотелось — им всем ещё репетировать сегодня, нужно быть собранными. Попов потёр рукой лицо и, наконец, открыл глаза. Прямо перед ним лежал Эдуард. Татуировки зловеще смотрелись в утренних сумерках, а чуть приоткрытый рот делал его похожим на неопытного ещё демона. Слишком пухлые для мужчины губы смотрелись трогательно. Не знай Арсений какие слова они могут произносить, решил бы, что парень поэт или, по крайней мере певец. Но Выграновский, несмотря на вычурную фамилию, явно указывающую на дворянское, пусть и далеко в прошлом, происхождение, имел настолько пролетарское воспитание, что граф порой вставал в ступор от его замечаний. Эдуард нередко делал комплименты его таланту и, наверняка, имел куда более тонкую душу, чем привык показывать. Либо был безнадёжно влюблён в Оксану и просто пытался быть к ней ближе. Мысль об этом одновременно пугала и вселяла надежду. Сзади прижались крепче, а горячее дыхание стало щекотать шею — Попову не мешало подстричься — сейчас слишком длинные волоски шевелились и это ему не нравилось. Почесав шею, Арсений попытался отодвинуться, но тщетно. Его тесно зажали между двух тел и единственным выходом было уйти. Он аккуратно убрал длиннопалую кисть со своего живота и, кое-как выпутавшись из рук Выграновского, поднялся. Сонные Антон и Эд, почуяв, что места стало больше, разлеглись свободнее. Подвинулись ближе друг к другу, легли, почти соприкасаясь лбами. Так близко их увидеть можно было или во время очередной словесной дуэли или во сне — в остальное время эти двое предпочитали тихую ненависть открытой вражде. Акробат потянулся, поднялся на носочки, с удовольствием ощущая как мышцы после ночи приходят в движение, как охотно подчиняются его воле. Сильное, гибкое, привычное тело готово было нести своего обладателя хоть на край света. Воодушевлённый, Арсений подхватил с ящика свои вещи и, быстро одевшись в просторную рубаху и свободного кроя брюки, взял ботинки и отправился прочь из спальни — тут было слишком душно. В гримёрной, куда он заглянул в поисках своего парика — его нужно было почистить и привести в нормальный вид, — обнаружилась Ира. Она сонно смотрела в зеркало перед собой. Замерла, не двигаясь. Большие её зелёные глаза с ореховыми жилками, были чуть прикрыты. Девушка не то дремала, не то думала. Приоткрыв пухлые губы, сулившие наслаждение, она не двигалась и, кажется, не замечала его. Весь возможный восторг по поводу её внешности омрачала каштановая бородка. Если бы не это, она была бы красивой. Попов шагнул внутрь, улыбнулся, встретившись взглядом с ней в зеркале. — Bonjour, petite amie, — почти промурлыкал он. — Здравствуйте, Ваше сиятельство, — привычно ответила Ира хриплым ото сна, почти мальчишеским голосом, удивительно подходящим ей. Эту фразу она уже знала и успела привыкнуть к повадкам самого настоящего аристократа. Поначалу, конечно, злилась, что он говорит непонятно, не по-русски, а после смирилась — у барина свои причуды. Здесь её принадлежность к простому люду сыграла решающую роль в установлении хороших отношений. — Как спали? — Très bien, — он подошёл ближе, положил руки ей на плечи и тут же исправился. — Отлично спал. Мне было очень тепло сегодня. А ты? — Он всё смотрел в зеркало. Было в этом что-то чарующее. Взгляд отражался в гладком серебре, его можно было поймать и даже обмануть, пожалуй. Угол обзора решал сейчас очень многое. Словно они оба попали в книгу «Приключенiя Алисы въ волшебной странѣ» и сейчас начнут происходить самые невероятные вещи. Впрочем, что может быть ещё более невероятным, чем цирк шапито в Америке? Цирк, бегущий из своей страны, оплакивающей свержение царя. Только мальчик с головой пса, пожалуй. Арсений слышал, что такой был, но он умер ещё до его рождения. — Да тожа неплохо, — она сидела, казалось, окаменев под его руками, будто смущаясь нежных прикосновений. Это было тем более удивительно, что под юбку себе Ирина охотно пускала и Макара и Антона, брезгуя, из предлагавших, только беднягой Грабо. Она была уверена, что после его чёрного члена всё у неё внутри тоже почернеет, а этого категорически нельзя было допустить. Так же она как-то сказала ему, что Витилиго (правда выразилась она тогда как-то грубее, он не запомнил) от того, что его матушка, наверняка, грешила с белыми. Арсений тогда смеялся долго, а Грабо перестал дарить ей подарки. Впрочем, не сказать, что Кузнецова была опечалена. — Оксанка тока толкалася, — Попов поморщился. Выраженное желание подчеркнуть их сословную разницу путём употребления просторечных форм слов вызывало у него зубную боль. Арсений чуть сжал её плечи, тонкие, девичьи, совсем не такие как были у крестьянских женщин и отпустил. Отошёл на шаг, показывая, что собирается уйти. — Полагаю, Оксана Александровна видела какой-то сон. Возможно, убегала от слонов. Спрошу её при встрече. — Уж будьте любезны, Арсений Сергеевич. * В городе было жарко. Всюду распускалась зелень, по улицам ездили машины, мужчины в дорогих и не очень костюмах сидели на лавочках в парке. Всюду сновали юркие посыльные, пахло сладко. Солнце щедро разливало золото по мощёным улицам, балуя случайных прохожих. Сейчас Попов чувствовал себя оборванцем. Среди мужчин, одетых куда лучше чем он, хотя по происхождению они не стояли рядом даже с его дворником, он немного тосковал. Совсем чуть-чуть. Арсений ещё помнил дорогие камзолы, французских гувернёров, выписанных из родины Бальзака и Гюго и шикарные обеды в их поместье под Петербургом. От мыслей его отвлёк запах выпечки. Попов осмотрелся, но рядом не было ни одной булочной, только лавка скобяных изделий и лавка башмачника. Он обернулся и увидел, наконец, то, что искал. Румяная девушка, вчерашняя девочка, бойко крича на английском, предлагала яблочные паи и черничные маффины. Погрузившись в собственные мысли, он совсем не прислушивался к чужой речи. Арсений подошёл ближе, желая рассмотреть товар. Девушка тут же повернулась к нему. Она была хороша собой — светлые лёгкие волосы, светлые же глаза. На лице во всю щёку румянец, чуть присыпанный веснушками, словно жжёным сахаром. Заигрывая, она повернула лоток так, чтобы он видел его, но не мог дотянуться и призывно улыбнулась. — Good morning, sir. What do you want? — говорила она с акцентом, не слишком приятным слуху. — I'll take one cherry and one apple. No, two apples, please. — Вынув из кармана четвертак, он вложил его в пухлую, чуть влажную и липкую ладонь. Девушка ловко упаковала его покупку в бумажный пакет и протянула. — Have a good day. — она подмигнула и Попов кивнул, не желая болтать дальше. Отошёл на пару шагов и, остановившись у столба, стал наблюдать за ней. Видеть как продажи делаются в Америке было странным. Непривычным. Он не бывал за границей, в отличие от своей старшей сестры, до этого путешествия. После смерти матушки отец запил и стал проигрывать деньги, совершенно не оглядываясь на детей. И, если Ольга Сергеевна успела выйти замуж и могла жить спокойно, то Арсений успел познать все радости подобной жизни. У него на глазах отец проигрывал тысячи рублей, имения, проигрывал земли, лошадей. И, в конце концов, продал за долги своего единственного сына. Арсений сорвал цветок жасмина с куста, вдохнул его аромат и, улыбнувшись, пошёл обратно к цирку — хватит прохлаждаться, нужно порепетировать. Такая жизнь была куда лучше той, что ожидала его на родине. Стас после серии успешных выступлений, дал им несколько дней перерыва. Он отступил от привычной шоу-программы и, располагая достаточным количеством артистов, выставлял номера в выступлениях в разном порядке и каждый день задействовал разных циркачей, вынуждая публику приходить снова и снова, желая увидеть и зверей, и акробатов, и фокусников. Это позволяло хорошо отдохнуть и заработать намного больше. Большой цирк требовал больших денег. Арсений уже несколько дней никак не мог выкинуть из головы одну идею. Она казалась почти безумной, самоубийственной, но от этого ещё более манящей. Как запретный плод. Сколько бы он ни пытался себя убедить отказаться от неё, никак не удавалось. Они с Оксаной через многое прошли и безоговорочно доверяли друг другу. На высоте, там, под куполом, у них не было шанса на ошибку. Он полностью доверял Фроловой. Они давно стали одним целым, синхронизировали сердечные ритмы и дыхание, потоки сознания, всё. И теперь, охваченный мыслью о том, чтобы сделать трюк зрелищнее, он почти не спал и не ел. Оксана, конечно, откажется. Оксана, конечно, скажет, что он сумасшедший. Она, конечно же, расскажет Стасу. Рыжий верзила, охраняющий вход, смерил его взглядом, но смолчал, позволил войти под купол цирка. Арсений уже успел с ним познакомиться и не считал Колина таким уж плохим парнем. Ирландец, он приплыл в Америку в поисках лучшей жизни и, по духу, был близок циркачам. Такой же авантюрист, только чуть менее везучий. Едва ли ему платили хотя бы половину их жалования. Хотя, кто знает? Такие вопросы как деньги не слишком волновали Его Сиятельство, пока у него была крыша над головой и тарелка горячей еды. Привыкший не есть по несколько дней и спать в комнате с разбитыми стёклами даже зимой, Арсений очень ценил комфорт. После всего, что он пережил, граф Попов теперь наслаждался спокойной жизнью. Её кипучий поток прибил его к этому берегу и пока он делал всё, чтобы остаться в тихой гавани. Он прошёл в столовую, поставил на один из столов свою покупку и тут же пошёл к Оксане — она что-то варила на огне. — Здравствуй, mon cher. Как прошла ночь? Девушка обернулась и, улыбнувшись широко, помахала ему рукой. — Моя чудесно, благодарю. А как вы спали, дорогой граф? — Прошу тебя, не насмехайся надо мной. Боюсь, что моё сердце этого не выдержит. Фролова чуть склонила голову и надула губы, как делала всегда, стоило ему пресечь её шалости. В комнатку шагнул Шастун. Долговязый и худой, он производил впечатление всё время голодного оборванца. Он держал в руках свои ходули, наверняка только что репетировал номер. Его выдавали за самого высокого на свете человека, бессовестно прибавляя полметра роста. — Приветствую, Антон, — Арсений произнёс окончание имени немного «в нос», подражая французской речи. — Я купил вам угощение, хотите? Яблочный пай. — Не откажусь, — широко улыбнулся Шастун и сел за стол. Оксана подала тарелки и повесила над огнём чайник. Арсений разложил лакомства и уселся напротив парня. Вошёл Эд. Время было обеденное, вкусно пахло супом и, видимо, на запах все и собирались. Он осмотрел стол, сглотнул и, нахмурившись, взглянул точно в глаза Арсению. Скривился так, будто учуял что-то протухшее и тут же вышел, не проронив ни слова. Вошли Дима и Серёжа. На их лицах виднелись следы грима, смытые не до конца, видимо, пробовали рисовать новые маски. Оксана принялась хлопотать у стола и десерт пришлось отставить. Пригнувшись, в помещение шагнул Макар и сразу стало как-то тесно. Арсений отодвинулся к краю лавки, подальше от всех остальных и кивнул Оксане, когда та поставила перед ним тарелку супа. Напротив него сел Эд. Демонстративно глянул на Антона и тут же перевёл взгляд на Попова. Шастун же, нисколько не оскорблённый таким поворотом сюжета, стал болтать о чём-то с Макаром, Арсений не вслушивался. — Приятного аппетита, — пробормотал он и поморщился — Выграновский сунул в рот целый зубок чеснока и тут же его разгрыз, распространяя резкий запах. — Ага, и тебе не подавиться, — отозвался он, усиливая и без того неприятный аромат. Рядом села Оксана. Она улыбнулась им обоим и подмигнула Арсению. Догадалась о чём-то? Едва ли… *** Номеров с огнём в их цирке ещё не было. Никто ни разу не пытался приручить пламя и такой подход к шоу мог навсегда изменить их жизнь, сделать цирк ещё популярнее, чем он был сейчас. Посмотреть на тренировку собрались все — и актёры, и работники, и даже вышибалы. Эд, почти голый, в одних нательных бриджах и штанах, босой, прогуливался по манежу. Ковёр убрали, оставив только устилавшие мостовую доски. По краям манежа стояли несколько вёдер с водой и мужчины были готовы заливать огонь, если это потребуется. Эд крутил в руках обычные булавы для жонглирования, сейчас обвязанные промасленными тряпками. Было решено начать с них. Он достал спички и, подойдя вплотную к Арсению, заглянул в глаза. — Ваше Сиятельство боится огня? Или подержите, пока я все подожгу? Мне бы помощь не помешала. Арсений нахмурился, но пасовать не стал. Протянул руку, замер, ожидая. Эд ухмыльнулся и подпалил первую. Тряпка взялась сразу же, загорелась ровно и ярко. Он передал булаву Арсению, взялся за вторую, потом третью, пятую. Когда все они оказались зажжены, Эд подхватил все пять, как пылающий букет, едва не опалив Попову брови, и ушёл на центр сцены. Одну за другой он подбросил все пять горящих булав и стал ими жонглировать, казалось, совершенно не боясь огня. Тяжёлые снаряды взвивались в воздух, рассыпая искры, заставляя сердце сжиматься от предчувствия беды. Выграновский был похож на самого Сатану, вышедшего на манеж цирка, чтобы развлечь смертных. А после увлечь их за собой, в геенну огненную. Он ловил булавы, подбрасывал их снова, раз за разом. Ни разу не ошибившись, ни разу не обжегшись. Рядом захлопала Оксана. Вслед за ней зааплодировали и остальные артисты. Все, кроме Антона. Эд поймал булавы, одну за одной и, блестящий от пота, сунул их в воду. Постоял немного, глядя перед собой и, кинув на секунду взгляд на Стаса, схватил бутылку с края манежа. Потянулся к какой-то палке — весь инвентарь был новый и Арс мог только полагать зачем она ему, поджёг конец, также обмотанный тряпкой, сделал глоток и резко выдохнул струю пламени. Она оранжевым всполохом взмыла вверх и растворилась раньше, чем циркачи успели ахнуть. Выграновский, смеясь, раскинул руки в стороны. — Представление начинается, господа, — низким своим голосом произнёс он. Арсений невольно передёрнул плечами. Было в этом что-то зловещее. *** — Ты хочешь невозможного, — Оксана погладила его по щеке и заглянула в глаза. — Даже если ты меня поймаешь, а я не сомневаюсь в этом, я не смогу сделать для тебя того же. Нам потребуется третий акробат. А где мы его найдём? Да ещё так быстро. Арсений, это невозможно, пойми — в её голосе было столько теплоты, что хватило бы на отопление сиротского приюта под Рязанью. — Что если переработать трюк? Исключить твоё участие как принимающей? Уверен, у нас получится. Давай хотя бы попробуем. Ты отказываешь мне, не давая и шанса доказать мою правоту. — Ну Арсень, я же не сомневаюсь, — Фролова поправила парик на болванке и подняла устало глаза. — Ладно. Если тебе так это нужно, то мы растянем сетку и попробуем. Я сделаю это для тебя. В воздухе повисло «эгоиста». Невысказанное, но очевидное. Арсений коротко поцеловал её в лоб и вышел — хотелось размяться, проветрить голову. Он накинул сюртук и шагнул в огороженную комнату, которая, как он думал, будет пуста. Но там, у клеток с кроликами, сидел Выграновский. Увитые татуировками пальцы были просунуты между прутьев и, бормоча что-то неразборчиво, начинающий факир почёсывал кролика. Животное, прикрыв от удовольствия глаза и приподняв уши, с интересом прислушивалось к низкому, рычащему голосу. Попову тоже стало любопытно. Обычно ничего хорошего от Эда услышать было невозможно и он решил, что тот рассказывает зверю, что его съедят на обед, если трюк с его исчезновением не получится. Стараясь не двигаться, чтобы не выдать своего присутствия, Арсений прислушался. — Пушистый, — рычал Выграновский. — Такой красивый. Ты такой мягонький. Ты помнишь, что я тебе люблю? Завтра принесу тебе настоящей моркови. Договорюсь с Оксанкой, чтобы она мне её купила, и принесу тебе, слышишь, Васька? Арсений фыркнул от смеха, и Эд тут же на него обернулся. Он нахмурился, убрал руки от клетки и, глядя прямо в глаза, поднялся. Медленно, всё так же, не отводя взгляда, будто хотел напугать или предостеречь, подошёл ближе. — Подглядывать изволили, Ваше Сиятельство? — он выдохнул это почти ему в губы. — Давно тут стоите? Маменька вас не учила, что так делать нехорошо? У Арсения от его голоса по спине побежали мурашки. Казалось, Эд сейчас вынет нож и зарежет его прямо здесь. Но факир только смотрел в глаза и дышал ртом, как будто хотел поймать заполошное дыхание графа. — Нет конечно, что ты удумал. Я просто шёл на улицу. — Арсений сглотнул, но отступать был не намерен. Он посмотрел Эду в глаза и чуть улыбнулся. — Завёл себе друга? — Да, думаю его съесть, — хмыкнул Эд. Явно не поверил. Арсений кивнул ему и, обойдя, вышел. Отчего-то ему стало не по себе. * Старый костюм, не такой красивый, как для выступлений, привычно ощущался на коже. Он чувствовал лёгкую дрожь в руках и коленях, но вместо того, чтобы поддаваться панике и сомнениям, ещё раз бросил взгляд на страховочную сеть, хлопнул в ладоши, проверяя сколько на них талька. Поднял голову, посмотрел на Оксану и, дав ей знак, первым взялся за перекладину. Они так и не сказали об этом Стасу. Паша покачал головой, явно не одобряя идею, но мешать не стал. Внизу суетились артисты, Ляйсан возилась с тиграми и львицей, а за пределами купола цирка, мир жил привычной для него жизнью. Арсений сделал глубокий вдох и, словно в омут, бросился с платформы. Руки привычно потянуло, тело выпрямилось, он подтянулся, перехватил трапецию ногами и, освободив руки, на излёте посмотрел Оксане прямо в глаза. Улыбнулся ей и полетел вниз. Ещё один такт, и вот она полетела ему навстречу. Отпустила доверчиво перекладину, раскинув руки воспарила в воздухе, ни за что не держась. Несколько ударов сердца показались вечностью. Он перехватил её запястья, почувствовал ответную хватку на своих руках и, пьянея от ощущений, мягко поставил её на платформу. Получилось. Разжал руки, ушёл снова в свободный полёт и отпустил перекладину, полетел вниз, к арене цирка. Свободный. Счастливый.