Без имен

Тот онкологический центр через дорогу от моего дома - единственный на наш город-миллионник. Скажу вам больше: он единственный на весь край, а, значит, единственный на пять миллионов человек. Четыре этажа, порядка трех сотен специалистов, восемьсот коек для тех, кому необходима госпитализация. Ничтожно мало, несмотря на то, что раком заболевают редко. Как правило, каждый болеет им один раз и потом покидает центр навсегда. В лучшем варианте пациент отправляется под наблюдение ряда врачей, которых можно найти в любой другой больнице, а в худшем случае ему никогда, по крайней мере, больше не придется изнурять себя походами по врачам. Да, этим я хочу сказать, что люди иногда умирают от рака. Движение в коридорах происходит со скоростью меньше одного километра в час, а проблема перемещения людей на инвалидных колясках почти нерешаема. Узкие коридоры, по которым хаотично разбросаны офисные стулья с настолько негигиенично-мягкими тканевыми сидениями, собирающими в себя пыль и влагу, создают целую полосу препятствий. Тут не каждый здоровый проберется. И всюду очереди, очереди, очереди… Здесь удручает все: зеленая блестящая краска на верхней половине всех стен, а снизу – облупившаяся белая, матовая и маркая, содранная спинками стульев, которые временами трутся о стенки. Уставшие врачи, которые говорят громче, чем обычно, потому что у многих пациентов проблемы со слухом в силу почетного возраста. Или доктора просто едва не срываются на крик от собственной усталости, но даже в этом полукрике не слышится ни капли жалости к больным. Только безграничная жалость к себе, любимым. Впрочем, врачи не обязаны нас жалеть. Многим от этого стало бы только хуже. Если вас жалеет врач, значит, вам либо очень повезло с врачом, либо очень не повезло с диагнозом. Третьего не дано. Чтобы испортить настроение на весь день и напомнить себе, что все мы глубоко несчастны, одиноки и смертны, необязательно заходить внутрь этого чудесного медицинского центра. Во дворах, между больничных корпусов, прогуливаются, утомленные пребыванием в палатах, пациенты. И их прекрасно видно снаружи через металлический забор в широкую решетку. Больные сидят в своих креслах-каталках, присоединенные к капельницам, окруженные ближайшими родственниками. Сидят такими кучками-семейками, как маленькие птенцы, и молчат, а вокруг такая красота: и воробышки суетятся, и деревья зеленые, и дворики чистые, и все равно грустно. Смотришь на это все, а мысль у тебя в голове только одна: «ни за что не хочу быть на месте этого человека в коляске». Потом приходит вторая мысль, сразу после первой: «не хочу быть и в числе тех, кто медленно с ним прощается». Я наблюдала за больными этого центра почти каждый день с момента, как переехал в этот чудный город. Безусловно, из-за непосредственной близости к моему дому. А еще потому что заборы у диспансера, как я и говорила, заманчиво-прозрачные. А еще потому что мы все любим смотреть на что-то страшное время от времени. А для меня смерть на больничной койке как раз была бы наименее предпочтительной, на самом деле. Даже не так: она была бы наиболее пугающей для меня. Пусть даже нам не всегда дано выбирать, каким образом мы уйдем, именно от такой смерти я бы перестраховалась при возможности, честное слово. Пусть даже сама по себе больничная атмосфера не может радовать никого, не в старом ремонте вовсе дело и не в скрипучих койках. Не в злых (на самом деле «уставших») врачах и не в хамоватых (на самом деле «утомленных») медсестрах. Больничные стены – они как слоеное тесто. Медицинский персонал – он подобен сахарной посыпке или сиропу, или вишенке на верхушке. Но все мы знаем, что самое сочное в пироге – это начинка, наполнение. Пациенты. Бывалые, которые борются только «по инерции». Которые забыли, зачем им это нужно. Они сидят на поддерживающей химиотерапии годами только ради создания иллюзии вялой борьбы. Такой вот «псевдогероизм» ради неясных, размытых целей. Ради семьи, которая давно распалась. Во имя детей, которые давно выросли. Для жизни, у которой уже нет вкуса. Они организовывают свой «период дожития» таким образом, что этот самый «период» полностью оправдывает свое название. У меня есть еще парочка подходящих наименований для этого явления. Например, «период угнетающего существования», «фаза бессмысленного бытия», «время умирания» - почти синонимы. Тысячи ограничений, порой надуманных и бессмысленных, будут вечными их союзниками. Они откажутся от алкоголя, перестанут загорать на пляже и в один из особо скучных вечеров засунут голову в петлю, если рак не настигнет их раньше желания сдохнуть. Я не могу ручаться за них, но выглядят они именно так. Один из таких мужчин сказал как-то мне, что я очень молода для этого места. Он сказал, что мне сюда не надо, потому что он сюда десять лет ходит. Ходит, а не хочет этого делать. А я хочу, если это нужно, чтобы жить. Я буду ходить сюда все десять, тридцать, пятьдесят лет. Если это позволит мне сохранить возможность передвигаться своими силами. Если это не даст мне лечь в гроб раньше времени. Я был такого мнения. Он – нет. Местами видно совсем молодых людей с густой шевелюрой и я искренне желала таким, чтобы их волосы остались с ними на долгие и счастливые годы. Ведь именно у многих из таких пациентов есть все шансы уйти домой без подтвержденного диагноза. Но, на самом деле, в этих тесных и душных коридорах сразу видно, кто пришел на профилактический осмотр, а у кого в груди прощупывается плотная шишка или лимфоузел не уменьшился даже после приема антибиотиков. Видно по лицу, видно по глазам, которые бегают от одного «бывалого» пациента к другому. В этом взгляде так и читается «неужели это – мое будущее?». Но у них есть хотя бы искреннее желание бороться. Пусть даже у многих нет четкой и фундаментальной цели, которая выглядела бы, как весомый аргумент соглашаться на тяжелое лечение. У них нет ответственности перед другими, у них нет обязательств и, возможно, им даже не знакомо слово «стабильность». Жизни они не пробовали, семью они не создали, но вы даже не способны представить, как много сил дает одно только желание показать, что ты МОЖЕШЬ победить. Я заявляю ответственно: это истина в чистом виде. Я говорю от имени всех, кто легонько чмокнул саму смерть в щеку, не прокатившись вокруг солнца даже тридцати раз. В моем скромном случае, я не намотала даже двадцати кругов. И да, это захватывающий опыт. Я так считала до постановки диагноза, я так считаю и после. Но строить из себя героя – дело неблагородное. Поэтому, должно быть, правильно будет признаться, что смерти я боюсь. И болеть я не люблю. В этом плане я такой же человек, как и большинство: обыкновенный трус, но это есть признак здоровой личности с хорошо работающими базовыми инстинктами. Такая вот я недооптимистка: всегда тешу себя надеждой найти кусочек золота в кучке мышиного говна. Но во время самого поиска я проигрываю в голове мантру «я в дерьме, я в дерьме, я в дерьме» и так по кругу. Как те люди с клаустрофобией, которые твердят про «большое открытое пространство», когда застревают в лифте, только наоборот. Чтобы жизнь малиной не казалась. Чтобы булки не расслабились. Просто потому что у меня есть причины не верить в лучшее на этот раз. Сюда я попала не в целях профилактики онкологических заболеваний, хотя было бы неплохо навещать здешних врачей время от времени. Вы вообще когда были у онколога в последний раз? А вы знаете, как много людей погибают от рака? А вы знаете, что именно поздняя диагностика является главной проблемой в мире лечения онкологии? Вы знали, что на ранней стадии можно вылечить практически все? Вы знаете это? Я повторяю свой угнетающий вопрос, навеваю небольшую паранойю и ввожу вас в состояние легкой паники: когда вы были у онколога в последний раз? Та родинка под коленкой точно всегда была настолько темной? Я увлекаюсь. Скорее всего, с вами все в порядке. А со мной – нет. Вот я и бешусь (на самом деле «волнуюсь за вас»).