Без имен

С момента попадания в большой коллектив началось мое путешествие в мир болезней: любая дрянь, которую укрепленный организм мог перенести «на ногах», не теряя способности посещать школу, липла ко мне и превращала меня в сопливое, температурящее чудовище, выбивала из жизни целиком и полностью. Другие не замечали последствий прививок, а для меня даже попадание ослабленного вируса в организм – это серьезный повод брать больничный, при чем явно не на три дня, а на две недели, как положено. Но прививки мне нужны были даже больше, чем другим. Стоит ли говорить, что пропуски, даже по уважительной причине, вызывают ряд проблем? Явно не стоит. Многие из вас боялись пропустить лишний день на учебе или работе из-за больного живота, а меня не было в школе половину учебного времени. Буквально половину. И даже больше. Вопрос о переводе на домашнее обучение был открыт всегда. Учителя настаивали, да и мне было бы проще учиться дома, чем наверстывать с двойной скоростью пропущенные материалы. Но моей маме было важнее казаться хорошей мамой, а не быть ею. Я не могу ее винить. Она не одобряла ни идею оформления инвалидности, ни идею организации домашнего обучения. Поэтому я была слабым ребенком в среде для нормальных детей: без поблажек и льгот, пропустил – отработал. Как будто сама виновата. Как будто прогуляла. Конечно, когда попыток сделать режим моего обучения более щадящим не последовало, возникли вопросы со стороны всех и вся. Моя мама в глазах преподавателей была либо жестокой садисткой, либо безответственной фифой. Ведь странно, когда у подростка простуда на простуде. А когда бронхит на бронхите – это еще более неправильно. Но маме надо было делать вид, что все идет по плану. Создавать иллюзию того, что она справляется. Она не понимала, что не может взять абсолютно все под контроль. Она винила себя, уходила в отрицание и делала хуже, даже не понимая этого. Но она не виновата. Она была хорошей. Она делала все, что могла. Она просто болела головой. В больнице я слушала насмешки от доктора, мол, вон, какая большая девочка, а болеет чаще, чем грудной ребенок. - Раздетая ходишь по улице? – спрашивает доктор. Извращенец. - Просто в школу не хочет ходить. – подписывается под этими словами медсестра. И смеются, смеются. И все равно выписывают лекарства, и все равно ставят диагноз «воспаление легких». Потому что, наверное, когда болеешь этим часто, это уже не так страшно. Наверно, это должно быть весело. Я не уверена в этом, но выводы напрашивались примерно такие. Поэтому я привыкла не бояться диагнозов и преуменьшать симптомы. Привыкла делать вид, что болею не чем-то страшным. Привыкла запускать болезни, ведь прекрасно знала, что даже самые странные явления в организме могут быть вызваны совершенно безобидными вещами. В общем, я не из тех, кто трясется над сыпью на пятой точке. Я знаю, как выглядит сыпь, которую нужно бояться. Я не прихожу в ужас от отекшей ноги, пока она не увеличится в обхвате вдвое. Или, например, палец, гниющий после неудачного удаления заусенца, не кажется таким уж страшным, пока не посинеет. Потому что – вон, посмотрите – люди в двадцать первом веке от пневмонии умирают, а я каждые полгода болею и, ничего, живая. Да, я больнее большинства из вас. Но я живучее большинства из вас! Мой организм настолько силен, что, в отсутствие реальных угроз для себя, он присвоил себе гигантский список аллергий! Ха-ха! Он готов бороться со всем на свете, даже с коровьим молоком, если прикажете! Это тоже часть истории о том, почему сейчас у меня четвертая стадия рака лимфатической системы. Нет, я снова пишу все неправильно. Это не история о том, почему у меня рак: ведь наверняка знать, откуда у меня само заболевание, увы, я не могу. Это рассказ именно о том, почему у меня ЧЕТВЕРТАЯ стадия. Не первая и не вторая. И даже не третья. Маленький, но весомый рассказ о том, почему к моменту постановки диагноза раковые клетки уже поразили мою печень, проникли в селезенку, оккупировали легкие и даже мягко атаковали костный мозг. Последнее самое грустное, кстати.