Без имен

Начинаю грустить, потому что к нам домой частенько забегала коллега моей жены. Ее дочь борется с туберкулезом прямо сейчас. Родители и дети - это ведь очень близкие родственники и, стало быть, контактируют они ежедневно. Хотя, я не могу быть в курсе. Это не мое дело. Я же не могу спросить у коллеги моей жены, изолирует ли она свою больную дочь. Потому что я не сволочь. И, будь я больным ребенком, в последнюю очередь я хотел бы получить еще и изоляцию от родителей и всего мира. Да, я знаю, что подхватить эту болезнь весьма тяжело, особенно, когда ты хорошо и часто питаешься. А питаюсь я хорошо и часто. И на свету возбудитель туберкулеза долго не живет. Даже внутри тубдиспансера доктора без масок ходят. Уж явно не от беспечности. А я верю докторам. Хотя, вы будете смеяться, внутри противотуберкулезного диспансера, в самих кабинетах, пациент не садится рядом с доктором за один столик, как с другом в уличном кафе. Стул пациента стоит в пяти внушительных метрах от принимающего специалиста. Ну, в самом деле, не взасос же целовать каждого потенциального туберкулезника. На новом для меня месте, в этой прекрасной обители фтизиатров, наконец-то обращают внимание на шишку на шее. Либо оттого, что она правда стала слишком большой, чтобы ее игнорировать. Либо доктора решили, что пациент попался вправду по их части: от туберкулеза лимфоузлы пухнут активно и с удовольствием. Меня принимают в одном из кабинетов, долго расспрашивают о личной жизни и жилищных условиях, заполняют карту. Ненавязчиво пытаются разузнать, не вхожу ли я в список любителей колоть что-нибудь запрещенное в вену, любезно разделяя одну иглу с каким-нибудь новым товарищем. Или не из тех ли я людей, что не знают о существовании презервативов. Не являюсь ли я ВИЧ-диссидентом. Не кричу ли во все стороны о том, что СПИД придуман правительством или фармкомпаниями. Доктор настораживается, когда узнает, что я не использую защиту во время секса с женой. Теперь врач пытается понять, какова вероятность того, что моя жена ходит налево. И какова вероятность того, что она может заразить меня ВИЧ. Эти вопросы становятся оскорбительными. Но, поскольку всю свою жизнь я учился доверять врачам, головой я понимал, что у всех действий докторов есть смысл. И даже в этом странном допросе был смысл. И имя ему – турбоВИЧ. Это не медицинский термин, поэтому я его не знал. С этим явлением мы существовали будто бы в разных плоскостях. ТурбоВИЧ – пугающее сленговое название не менее пугающего явления: туберкулеза, совмещенного с ВИЧ-инфекцией. В наших тюрьмах считается практически смертным приговором, да и «на воле» шансы на долгую и счастливую жизнь не самые большие, так сказали врачи, а, значит, это правда. Очень странно, пусть и объяснимо, что фтизиатров в большей степени интересовало наличие у меня ВИЧ-инфекции, а не туберкулеза. Мне показали, как на рентгеновском снимке выглядят легкие тех, кого одновременно поразили эти два страшных недуга. И вы даже не можете вообразить, как это красиво. Легкие, полностью черные, как смоль, изъеденные белыми, крошечными и не очень, точками, напоминали мне звездное небо. Красота, которую врагу не пожелаешь. А увидеть один разок стоит. Увидеть – и всегда носить с собой презерватив. И никогда не спать с незнакомцами. И не целовать незнакомцев, по крайней мере, на голодный желудок. К счастью, я уже женат и не могу себе позволить такой роскоши. Я не могу целовать всех вокруг, хотя, в целом, я был бы не против. Но я не хочу расстроить свою жену, такую прекрасную женщину. Она будет зла, она будет ругаться. Я не имею право разрушить свой первый брак. Я был уверен, что не болен ВИЧ. Ведь каждый доктор на моем пути считал своим долгом планово проверить меня. И я получал на руки результаты анализов в несколько раз чаще, чем нужно любому человеку. Узнать свой ВИЧ-статус все здоровое население приглашают хотя бы раз в полгода, а у меня искали ВИЧ после каждого похода к врачу. Иногда проводили анализ с интервалом в две недели. Доктора подозревают, что я живу СЛИШКОМ веселой жизнью, как жаль, что они ошибаются. Я-то из дома нынче не каждый день выхожу. Но, когда иммунитет работает недостаточно хорошо, при чем на постоянной основе и без видимых причин, пожалуй, действительно нужно задуматься о самом страшном. Особенно, когда пациент в прошлом гуляка. Особенно, если он не любит презервативы. Я не вру врачам, я говорю им все. И у меня снова берут кровь. Пусто, хорошая кровь. И «МАНТУ» прекрасная. И все шесть баночек, в которые я любезно сцедил слизь из легких, оказались без туберкулеза. Мне впервые намекают на онкологию. Мое лицо невольно скривилось в тот момент. Оно, неверное, было похоже на грустную, мокрую курагу. Мне не ставят диагноз и не спешат делать предположения. Даже говорят, что дело не в самих легких, а в лимфоузлах вокруг. И от этого мне легче: лимфоузлы ведь в моем понимании маленькие, неважные и их много. Можно вырезать при желании. Вот что я думал тогда. А легкие мне жизненно необходимы. Я полностью осознаю важность их присутствия в моей грудине, даже вот, не курю, берегу их. И начинать курить тоже не собираюсь. Зачтется ли мне это? Во всяком случае, доктор сообщает, что шансы заболеть онкологией в моем случае стремятся к нулю. Как раз оттого, что я молод и не имею вредных привычек. Вот так и попадают в группу онкобольных с неблагоприятным диагнозом. Вот так и дотягивают до четвертой стадии. Не болеют ведь, якобы, молодые. Ведь, якобы, в двадцать лет тебе море по колено. Не в моем случае. Но на этом радостные новости от доктора заканчиваются. Врач пророчит мне операцию. Не допуская мысли о том, что у меня может быть онкогематологическое заболевание, которое хирургическим путем не лечится совсем никак, доктор направляет меня на процедуру удаления конгломерата лимфоузлов. Он говорит, что шишки таких размеров уже не вылечить. Они безнадежно испорчены и не функционируют должным образом. Их надо вырезать и вырезать срочно. Операция должна проходить под глубоким наркозом. Мое дыхание будет контролировать аппарат искусственной вентиляции легких. Доктор говорит, что это вынужденная мера. Он говорит, что так со мной ничего не случится. А без ИВЛ никак-никак нельзя: ведь внутри этих больших шишек, внутри этих уродливых разросшихся лимфоузлов могут проходить важные сосуды. И я соглашаюсь на операцию, потому что докторам надо верить. Потому что доктор все предусмотрел. Потому что доктор обещает, что у меня нет рака и все будет хорошо. Я хочу верить такому доктору, который может просто удалить то, что мне мешает. Мне нравятся его методы. Я одобряю их. Я собираю вещи и на следующее утро я стою, как пионер, возле дверей тубдиспансера. С рюкзачком за спиной и ощущением, что все скоро закончится. И мою госпитализацию не одобряет главный врач больницы. Главный врач не пустит меня на операционный стол с таким состоянием легких. И правильно сделает, скажу я вам, немного забегая вперед. Такой радикальный метод не сделал бы легче в моем случае. А усугубить ситуацию мог бы запросто. Я верю, что доктор хотел, как лучше. В любом случае, за меня брался бы хирург из онкологического центра. Там бы меня приняли, как своего. Там бы обо мне позаботились. До сих пор гадаю, что б случилось тогда, если бы меня все-таки уложили на операционный стол по просьбе доктора. Может быть, диагноз поставили бы раньше. Может, оставили бы на дообследование. Или отправили бы пораженный кусочек моей плоти,чтобы добрые люди с микроскопами разглядели в нем раковые клетки. Хотя я не думаю, что опухоль такого размера вообще стали бы удалять. Я не вру вам, честно, она была довольно крупной, это просто я спокойно реагирую. Это был чертов кошмар.