Без имен

Противотуберкулезный диспансер отпускает меня с легкой душой. Один только доктор, настоявший на операции, до последнего смотрел на мою шею с ужасом. Я успокаивал себя, что этот доктор просто сильно преувеличивает. Если он назначил мне ненужную операцию единожды, велика вероятность, что он в целом переоценивает трагичность ситуации. Наверное, мне стоит оправдаться опять: я доверяю врачам. Я все еще верил и ему, в целом. Я все еще был уверен, что он спасает сотни жизней, работая половину смены в диспансере, а половину - в детской поликлинике. Он наверняка великий человек, как и любой ответственный врач, но мне были нужны (на самом деле "необходимы") сомнения в его профессионализме, чтобы не сойти с ума. Мне нужно было держать в голове, что со мной все будет хорошо. Но опухоль стала такой большой, что мешала глотать. Но опухоль стала такой плотной, что от ее давления на глотку меня порой тошнило. И, на самом-то деле, я понимал, что это не к добру. Поскольку признаков заражения туберкулезом не было выявлено и самый "подходящий" под симптомы диагноз не подтвержден, я снова отправился в свободное плавание. Действительно, морально я ощущал себя очень странно. С одной стороны, я был рад, что у меня не оказалось пневмонии. Потому что пневмония - это всегда плохо и грустно, она не может быть приятным дополнением к жизни. И, когда не оказалось еще и туберкулеза, конечно, это было радостной новостью тоже! Что может быть лучше, чем слышать от фтизиатра фразу "вы чисты"? Умирать от чахотки не в моде уже около трех веков, а я не старомоден, честно-честно, я не стал бы романтизировать такое страшное явление, как туберкулез. Только в моем случае каждое новое "вы чисты" заставляло пробираться в темный лес глубже. Новые предположения от докторов пугали все сильнее и в один момент хотелось остановить это бешеное колесо фортуны и сказать всем, мол, подождите, я согласен на этот диагноз! Я согласен принять его, я согласен лечить его или жить с ним, не надо искать другой! Тот, что еще страшнее! Новые бумаги на руках. Новые обследования. Новые заключения новых докторов. И, по меркам моей общей болезненности, весьма хорошие анализы. И крови, и мочи, и мокроты, и других биологических жидкостей. Соскобы и мазки - все хорошие. Метафорически, к моей истории болезни уже приписали карандашиком слово "онкология". Так же метафорически поставили рядом жирный знак вопроса, не имея особых оснований настаивать на диагнозе. И я появляюсь в последнем месте, которое осталось посетить перед онкологическим диспансером - центр грудной хирургии. Конечно, мне бы хотелось заглянуть в него просто планово, после лечения той пневмонии, которой, на самом деле, не было. Я бы пришел сюда, уже здоровый и счастливый, сказал бы, что мой пульмонолог переживает за меня. Сказал бы, что мои легкие часто недомогают и меня бы обязательно-обязательно вылечили. Я трачу некоторое время, объясняя сотрудникам центра, почему меня нужно принять и принять срочно. Как будто оправдываюсь за то, что не предугадал свое появление здесь, и заранее, за пару месяцев, не записался на прием. К счастью, мне верят. И отправляют меня под дверь одного из кабинетов ждать приглашения на прием. Людей в коридоре было больше, чем муравьев вокруг какой-нибудь вкусной конфетки, которую уронили в траву на пикнике и решили не подбирать. Новые пациенты уже физически не помещались внутри здания, а любое открытие дверей запускало волну хаотичных и вялых передвижений внутри толпы. Потому что для открытия двери нужно было место. А места было мало. Места было впритык. Людей выталкивало на улицу. Каждый прием длился очень долго, особенно для тех, кто пришел сюда в первый раз. А новоприбывших было много, действительно много. Ведь этот центр, как и онкодиспансер, был единственный такой на целый край, на пять миллионов человек, помните? Все, хотя бы относительно сложные, операции на грудной клетке для всех этих пяти миллионов человек проводились именно здесь. Направления на все необходимые обследования, которые из-за нехватки оборудования или специалистов невозможно провести в городах поменьше, получали здесь. И здесь же обследовались. Разница была в одном: в онкоцентр приходят, чаще всего, когда у всех других врачей уже побывали. По пути к онкоцентру отсеивается большинство людей со странными симптомами, например, как у меня. А сердце и легкие болеют практически у всех время от времени. И именно за здоровье этих органов люди борются с наибольшим рвением. Даже невежда, который не считает нужным запомнить список препаратов, вызывающих у него аллергический шок, прекрасно знает, что сердце и легкие - это сама жизнь. И без них никак-никак нельзя. И не нужно человеку медицинское образование для понимания того, что без селезенки жить можно, без куска кишечника жить можно, да даже без половины печени жить можно, а без сердца - ни при каком раскладе. И я понял, что я тут надолго. Я мысленно принял любой диагноз, который мне поставят в стенах этого здания, лишь бы меня, после всех этих мук ожидания, не отправили куда-нибудь еще. И я сидел несколько часов в этом душном помещении, забитом больными, кашляющими людьми и мысленно прикидывал, сколько еще болезней я смогу впридачу вынести отсюда. У одного из кабинетов неподалеку сидит группа любителей кашлять в платок кровавыми выделениями. Мне бы очень не хотелось, чтобы у них был запущенный туберкулез, открытая его форма. Я всей душой надеялся, что не может быть такой халатности в нашем мире: смертельно больные и заразные пациенты в месте массового скопления людей. Недопустимо, поэтому, скорее всего, это неправда. Это мои додумки, мое больное воображение. Но я не мог отвести глаз от того страшного уголка и, после некоторого времени наблюдения, я пришел к выводу, что кашлять кровью люди начинают, выходя из одного конкретного кабинета. Не хочу знать, что происходит там внутри. Бедные люди. По крайней мере, у них нет туберкулеза. Теперь я уверен. Наверное. Но все заканчивается. И доктор принимает меня. И доктор спрашивает, засовывали ли мне трубку в желудок. И добавляет, что надо будет сделать то же самое с легкими, чтобы осмотреть орган изнутри. А еще взять кусочек ткани на экспертизу. Врач даже не предполагал, что я проходил эту процедуру ранее. И правильно делал. Ведь я даже не думал, что такая процедура существует. Доктор говорит, что это неприятно. Но примерно так же дискомфортно, как трубка в пищеводе, не хуже. Доктор нагло врет. Но я ему верю. Позже я узнаю, что во всех цивилизованных странах эту жуткую процедуру проводят под общим наркозом. Но мы говорим о тех местах, где главной ценностью считается человеческая жизнь и свобода. Где комфорт больного человека хоть чего-то да стоит. Где на каждые пять миллионов человек выделяют чуть больше, чем триста онкологов. А я киваю, встаю и ступаю на личный круг ада: в кабинет фибробронхоскопии. Наживую, так сказать. И, признаться, еще более травмирующий опыт заслужить трудно. И нет, я вовсе не трус и не нытик, честно-честно.