Без имен

Вы знаете, чтобы вы прониклись ко мне состраданием хоть немного, мне, пожалуй, придется забежать вперед. Я официально заявляю, что до конца всего лечения со мной не случится ничего более неприятного, чем эта процедура. Когда в 17 лет я перебрала с алкоголем и меня, засыпающую на диване, изнасиловал мой друг, утром я чувствовала себя так же, как после этой треклятой бронхоскопии. Если бы мне предложили пережить ту процедуру снова, во всех точностях, со всеми чувствами и болями, что я испытала, но пообещали бы взамен вернуть к жизни мою покойную мать, я бы, конечно, согласилась. Но даже в таком случае я назвала бы это подвигом и мама должна была бы купить мне шоколадку. Если бы существовал способ стереть из памяти одну любую травмирующую ситуацию, я выбрала бы эту процедуру. Потому что она была пустым издевательством и не сделала меня лучше или хотя бы смелее и крепче. Я будто немного сломалась после нее. И я не преувеличиваю, клянусь вам. Честно-честно. Мне неловко рассказывать об этом. Я прошла в кабинет и сразу же не понравилась доктору. И ассистенту доктора тоже не понравилась. Потому что мне было уже страшно. Потому что я видела людей с кровавыми платками и я уже знала, чьих это рук дело. Я скручивала пирсинг с губ и языка, как полагается перед любой процедурой, и ловила осуждающие, практически обжигающие, взгляды. Доктор просмотрел на документы, которые я принес. Доктор пролистал мою карточку. Доктор сделал то, что должен был сделать доктор. Доктор сказал, что я курю. Доктор не поверил, когда я начала отрицать это. А я не вру врачам, честно-честно! А потом началось что-то вроде средневековой пытки. Мне, конечно же, не объяснили, что мне предстоит пережить. Только дали в зубы пластиковый кляп с широким отверстием посередине, чтобы мой рот остался открытым. Чтобы я не мешала процедуре. Чтобы я провод не перекусила: оборудование стоит дорого. Когда моя беспомощность достигла максимума, когда я стала так же безобидна, как беззубый кролик, они, этот врач и ассистент, стали говорить, какая я уродка. Какое короткое у меня платье и какие толстые у меня ноги. Как я плохо себя веду, нервничая тут, на медицинском кресле. Как некрасиво выглядит мой пирсинг и как уродливо расплывутся к старости мои татуировки. Они говорили, какая я глупая и безответственная, потому что запустила свое здоровье и изуродовала свое тело. И они попутно заливали мне в легкие стерильную жидкость. И ругали за то, что я не могу подавить рефлексы и кашляю. И смеялись, как будто я виновата в чем-то. А паника накатывала на меня гигантской волной. Я уже чувствовала неладное. И все сильнее сжимала в мокрой ладони несколько стальных и титановых сережек. И металл впивался в потную кожу. И мне было, конечно, неприятно, но ощущения непременно меркли на фоне основной экзекуции. С тех пор, как повесилась мама, я боюсь удушья. Я не виню ее в этом, нет. Я вообще ее не виню. Но теперь временами, от сильного стресса или вообще без причины, я начинаю задыхаться. И это давно стало пугающей частью моей жизни, с которой я, увы, пока что не могу попрощаться. Я не разрешаю людям трогать мою шею. Я боюсь надевать проводные наушники или носить рубашки с застегнутым воротником, не говоря уже о галстуках. И я не неженка, честно, но каждый ведь имеет право на необоснованный, бессмысленный страх перед чем-то. Я опять оправдываюсь за то, что больна, как будто это моя вина. Уже по инерции, понимаете, до какого отчаяния я доведена? Мой шок еще не позволял мне проявить хоть какие-то эмоции. Я кашляла, не переставая, отплевывала сквозь дыру в кляпе жидкость из легких, хотя, клянусь вам, старалась не делать этого. Я невольно тянула руки к моим мучителям, болезненно жмурила глаза и кусала фиксатор челюстей с такой силой, что мышцы лица начинало сводить. И доктор сказал, что он не может провести процедуру до конца с пациентом, который так мерзко себя ведет. Мерзко, подчеркну, сказал он. Жидкость высасывают из легких. Мне дают бумажный платок. Мне говорят, что я должна была прийти с полотенцем и у меня нет даже сил и желания оправдываться перед ними. Говорить, что я в этом центре первый раз и никак не могла знать порядка проведения процедуры. Говорить, что я умная и самостоятельная. Говорить, что я не уродка. Хотя мое мнение было бы гораздо авторитетнее мнения этих медработников, потому что я знала себя все восемнадцать лет, а они не успели провести со мной наедине и пятнадцати минут. Гадкие, гадкие люди. Превратили рядовую процедуру в групповое изнасилование, изнасилование прямо в дыхательные пути. Ноль процентов сексуальности, сто процентов чистого садизма. Мне возвращают все бумажки. Мне говорят уйти. Я покидаю кабинет, тяжело дыша, один раз резко кашляю в платок и вижу кровь. Мужчина, следующий за мной в очереди, спрашивает об успешности проведения процедуры. Я пытаюсь говорить и голос вырывается не сразу. Я издаю короткий хрип и говорю "не получилось". Как будто с пробуксовкой, со второго раза. И к концу своего звучания эта короткая, горькая фраза, превращается в истерику. И я плачу. И кашляю кровью. И думаю о том, что мне еще предстоит сюда вернуться и довести дело до конца. Я звоню своей девушке и прошу забрать меня отсюда. Я плачу громко и сильно, как будто надо мной вновь бессмысленно надругались. Прошу в аптеке этого центра сильное успокоительное. Уточняю, что проходила лечение комплексом транквилизаторов и нейролептиков не так давно. Говорю, что мне противопоказано аллергологом принимать препараты на основе трав. Прошу продать мне что-то эффективное. И мне продают гомеопатическое, как я позже узнаю, средство. Сволочи. Я не решилась проверить, потому что я верила в профессионализм добрых и понимающих, в теории, фармацевтов. Я ведь дала им так много нужной информации для подбора подходящего препарата. А препарат даже не прошел проверку на эффективность. Как это подло. У меня никогда так сильно не рушилось доверие к врачам. Именно из-за таких безответственных, озлобленных мучителей людям свойственно откладывать походы в больницу, тянуть с обращением за помощью. Не возвращаться повторно и забрасывать лечение на полпути к счастливой ремиссии. Собрать бы этих халатных простофиль в кучу и привлечь бы их всех и сразу к отвественности за каждый упущенный день каждого больного человека, которого можно было спасти. Для таких есть свое слово: нелюди. И, надеюсь, отдельный котел в аду есть тоже. И у меня не хватает злости. Жена приезжает. Узнает, что меня ждут через несколько дней для повтора процедуры. Если надо, с успокоительным. Если надо, под наркозом. Она утешает меня, как только может, и ведет в соседний корпус больничного центра, где ее мама работает медицинской сестрой. Переменчивая летняя погода в наших краях сотворила огромные лужи на земле, пока меня истязали. Раз уж небо плачет, то и мне не стыдно ему уподобиться. Я опять иду за любимой, как за мамой-уткой, и, нет, моя инфантильность тут не виновата, честно-честно. Просто моя нежная и самая чуткая спутница уже была в этих дворах не один раз, а я тут совсем-совсем впервые. Она идет извилистой дорогой, ныряет между зданий, находит нужные двери и здоровается со всем-всеми в этом корпусе, даже с лифтерами, даже с охранниками, даже с медсестрами. Потому что любит ходить к маме на работу. А я бы тоже любил, если бы моя мама была жива и хоть когда-нибудь бы работала. Так мы поднимаемся в отделение гнойной хирургии, а я продолжаю тихонько лить слезы: максимально скромно, чтобы никто и никогда не подумал, что я пытаюсь привлечь к себе лишнее внимание, нет, я не хотела бы этого. Моя пассия целует меня, а я хлюпаю теми слезами, что стекают в нос по протокам, и мне от этого смешно. Я уже начинаю потихоньку улыбаться. В пустом коридоре нас встречает матушка моей дамы: приятная женщина средних лет с волевым характером и извечно бойким настроем. Она ждала нас, потому что ее дочь позвонила ей. Я рада этой встрече. Она, мама моей девушки, спрашивает, что произошло. Она говорит мне собраться. Она говорит, что я реву из-за ерунды. Она говорит, что это рядовая процедура и можно было потерпеть. Она говорит, что я преувеличиваю. О, нет. Она думает, что я пытаюсь привлечь внимание. Она не говорит, что я нытик и тряпка. Она спрашивает: "Ты нытик?". Она спрашивает: "Ты тряпка?". И моя суженая молчит. Не вмешивается, хотя видит, что я в ходе беседы я стала прикладывать платок к глазам чаще. И я думала, на самом деле, что она ответит на эти риторические вопросы от ее матери за меня. Она вот-вот откроет рот и скажет "да". Подпишется под тем, что я нытик и тряпка. Под тем, что я преувеличиваю. Под тем, что я хочу внимания. Я опять чувствую то, что чувствовала после изнасилования. Я начинаю считать себя виноватой. Я думаю, что доктор просто выполнял свою работу, а я была просто капризной идиоткой, которая думала, что что-то идет не так, но ошибалась. Я слышу метафорическое "многих насилуют, ты не особенная", только не в отношении изнасилований, а в отношении докторской халатности. Я слышу "ты шла на вечеринку пить алкоголь, ты должна была готовиться ко всему", только в этот раз не про алкоголь и секс без согласия, а про болезненные процедуры и утомленный персонал больниц. Я слышу "твой друг всегда был странным, ты не должна была ему доверять", только не про друга, а про доктора, который надругался над моими дыхательными путями. Вторая волна истерики близится и я намекаю своей девушке, что пора уходить. Мне больно оттого, что она не скорректировала поведение своей матери. Не защитила меня и, наверное, не смогла понять в полной мере, как мне плохо. И я верю, что ситуация, если расценивать ее в отрыве от моих чувств, не стоит и выеденного яйца. Но я хотела в тот момент, чтобы как раз мои чувства для нее существовали отдельно от происходящего. Я не хотела, чтобы моя жена высчитывала, сколько жалости мне выделить. Мне нужна была вся ее нежность в тот момент. День был ужасен.