Без имен

Мне поступил звонок на телефон. На связи был работник колл-центра онкодиспансера. Мне сообщают дату, в которую мне нужно будет явиться к ним и занять койку. Я бы сказала "лечь в больницу", но "занять койку" в моей ситуации будет куда уместнее. Я все еще планирую большую часть времени проводить дома, клянусь вам, я сделаю все, чтобы провести внутри больничных стен минимум времени. Я прохожу долгую и утомительную процедуру оформления. Заранее подписываю соглашения на сбор анализов, проведение необходимых процедур. Соглашаюсь провериться на ВИЧ и гепатиты. Подписываю согласие на операцию. Ставлю дату. Ставлю подпись. Полгода назад, посещая другой диспансер - который психоневрологический, который не имеет отношения к онкологии - я получала справку о вменяемости, попутно снимала себя с затянувшегося учета. Который, к слову, совсем не мешал моей жизни, а был даже приятной подстраховкой. Меня узнавали в ПНД, были готовы помочь, не относились ко мне, как к умалишенной. А умалишенные часто заходят туда по инерции, просто потому что знают дорогу, наверное. Они слоняются по коридорам и заглядывают в кабинеты. Ищут умерших родственников и выпрашивают лекарства, от которых станет хорошо. А я просто приходила к психотерапевту, сообщала, что принимаю лекарства. Говорила, что больше не хочу умереть, а мои руки почти не совершают "неконтролируемых резких движений", как называет это доктор. Я же называю это емким словом "дергаться". Мои руки больше не дергаются. Я жалуюсь на напряженные мышцы спины. Но я успокаиваю доктора, уверяю его, что это неприятное чувство возникает лишь в те нечастые моменты, когда меня настигает сильный стресс. Я говорю, что у меня все хорошо и я хочу водить машину. Я говорю, что в моей размеренной, счастливой жизни нет места для стресса. Мне дают бумагу с небольшим количеством печатного текста. Я пишу: суицидальные мысли отрицаю. Ставлю дату. Ставлю подпись. Прямо как сейчас. Меня отправляют в отделение заболеваний головы и шеи. Тут хорошо, в целом. Я быстро узнаю, что здесь есть душ, который работает круглосуточно. Я сразу решила, что смогу мыться в нем по ночам хоть двадцать, хоть сорок минут, хоть полтора часа. И я никому этим не помешаю, потому что все будут спать. Я радуюсь таким мелочам, как наличие телевизора в столовой. Я радуюсь (на самом деле, "удивляюсь") отсутствию тараканов, чистым туалетам и приятному виду из окна. За окнами собирались красивые голуби, иногда породистые и странные, виднелась золотая крыша церкви: к онкоцентру примыкал монастырь и я понимал, почему. Я понимал, что кому-то здесь это очень-очень нужно. Я попадаю в палату, здороваюсь с соседками. Сообщаю им, что, наверное, останусь с ними. Они говорят, что в палате нет мест, а единственная пациентка, которую собираются выписывать в скором времени, уедет только завтра. Они не врут: все кровати, которых было, кстати, очень много для такой маленькой комнаты, заняты. Мне привозят узкую, жесткую каталку и просят поспать на ней одну ночь. Я прошу отпустить меня домой до завтра. Мне отказывают. Несмотря на то, что нет мест. Какие глупости. Кушетка оказалась такой маленькой, что я буквально обнимала ее во сне руками с двух сторон, лежа на животе. Ее ширина была порядка шестидесяти сантиметров и для меня, честно говоря, этого было мало. К счастью, утром следующего дня меня переложили на другое спальное место, на нормальную кровать. Я взяла с собой совсем немного вещей. Я попросила свою девушку заходить ко мне после работы, если она задержится в офисе, а мне будет уже пора возвращаться в отделение и я не дождусь ее дома. Если вообще не смогу прийти домой за целый день. Если мне придется пробыть в больнице с утра до ночи. Пусть она придет. Я видела, что все кровати были заняты, потому что все тумбочки были заставлены личными вещами. Потому что одеяла на кроватях были смяты или скомканы. А еще потому что на каждой кровати, кроме одной, располагались больные девушки и женщины. На каждой кровати, кроме одной. И вот в дверях появилась высокая, темная девушка, с короткими кучерявыми волосами. Она хваталась за вздутый живот и ойкала: я сразу поняла, что у нее проблемы с пищеварением и, скорее всего, она вернулась из туалета. Я не смеюсь над такими вещами, я с пониманием отношусь к человеческим недугам, честно-честно. Она поздоровалась со мной. Она с ужасом посмотрела на мое лицо, на мое молодое лицо, усеянное подростковыми прыщами. Так обычно смотрят на мою гигантскую шишку под челюстью. Но эту женщину, очевидно, пугало что-то другое. Она просила, сколько мне лет. Я говорю, что мне неделю назад исполнилось девятнадцать. Она взвыла что-то вроде "вот тварь, никого не жалеет" и расплакалась. "Тварь" - это рак. Каждая из этих женщин увидела во мне своего ребенка. Каждая из них жалела меня и я была не против получить немного жалости от людей, которых больше никогда не увижу, как только получу на руки выписной эпикриз и покину отделение с вещами. Одна из пациенток живет в том населенном пункте, в котором меня растили с момента рождения до десяти лет. А другая жила в городе, в который мы с мамой и бабушкой переехали потом. И это так забавно! С первой "землячкой" мы обсудили директора из моей первой школы. Он все еще занимает свой пост, беспощадно старится и сходит с ума. Ничего не изменилось, хотя прошло почти десять лет. А со второй "землячкой" мы поговорили о теплом, неглубоком лимане, о ласковом и небольшом городе-курорте. Мы не воротили носы от илистого дна на местном море, от непрозрачных вод. Мы любили лиман. Мы любили городской пляж. Мы обе скучали по порезам на ногах, которые зарабатываешь, когда заходишь в воду: совсем несоленую воду, которая ласково лижет царапины, а не обжигает их. Разговор с ними почти заменил поездку в каждое из этих, милых моей душе, мест. Я предпочла взять слово "землячка" в кавычки, потому что, фактически, мы с ними больше не живем вместе. Но, судя по всему, все то время, которое я провела в этих городах, эти девушки тоже там жили. Мы делили наши города некоторое время, но моя мама любила перемены. А потом я продолжила ее традицию. Не сидится мне на месте слишком долго. Хотя к стабильности я стремлюсь, это да, честно-честно. Я просто чувствую себя птицей. Птицей, которая свила гнездо в горах. Но это гнездо упало вниз и птица улетает туда, где одни равнины. И, там, в отсутствии гор, птица вьет новое гнездо на невысоком дереве. И гнездышко ломает ветер, который никогда не перестает здесь бушевать. И птица улетает к морю, и птица вьет гнездо на теплых песках, под высокой пальмой. И птица надеется, что гнездо не смоет волна. Но, даже если ее помилует прилив, быть может, гнездо придавит кокосом. Гнездо растаскают по веточкам вездесущие огромные крабы. Птичка не пессимистка. Птичка просто знает, что это когда-нибудь произойдет. Птичка готова опять улететь, если понадобится. Вы не забыли, что это история совсем не о птичке? Вечером ко мне приходит моя девушка. Она выглядит так, как обычно выглядят большие, сильные, но молодые мужчины. У нее на лице растет щетина, которую я люблю покрывать мелкими поцелуями. Потому что мне нравится чувствовать губами легкую шершавость. Я люблю ее недавно бритые щеки. Я говорю всем в палате, что я замужем. Моя девушка слушает мой рассказ о большом теплом душе, который я уже успела опробовать. О соседках-землячках. Она слушает меня, но смотрит на пациентов, которые ходят туда-сюда по коридору отделения. У пациентов перебинтованы головы. Изувечены лица. Торчат трубки из шеи. И она говорит, что ей надо уходить. Она говорит, что ее тревожит местная атмосфера. Она почти плачет. Она заглядывает мне в глаза и я отвечаю на ее немой вопрос. Я говорю, что со мной так не будет. Я говорю, что я легко отделаюсь. Я забираю пакет фруктов и отпускаю любимую домой. Я не могу так издеваться над ней. Я ее понимаю. Сама бы не выдержала. На выходных я отпрашиваюсь домой с самого утра. Я говорю, что живу через дорогу и никуда не собираюсь уезжать. Я оставляю свой номер телефона и обещаю вернуться в течение пяти минут, если это будет необходимо. Я сижу дома со своей грустной девушкой, мы играем с приставку и наслаждаемся друг другом. Мы занимаемся любовью и, хотя я не очень люблю делать это днем, я так сильно по ней скучаю в этой чертовой больнице, что не могу устоять перед соблазном. Черт возьми, моя девушка такая горячая. Я надеюсь, меня не вызовут в больницу до того, как любимая кончит. Я не хочу отвечать на звонки. Я хочу ее. Потом наступил понедельник. Хирурги пришли на работу. И моих соседок по очереди начали увозить на больших, неуклюжих каталках, прямо в хирургический кабинет. Каталки с трудом въезжали в палату, заставленную койками. Приходилось меняться местами и двигать кровати, чтобы пациентки после операции могли быть аккуратно переложены на спальные места. Мы совершали "рокировку" перед каждой новой операцией каждой новой соседки. Мы планировали с медицинским персоналом, какую койку освободить для следующей "жертвы" хирурга. И дальше начинали переносить вещи и перестилать постельное белье. Всех девушек потом раздевали, оперировали, и возвращали обратно. Голых, сонных, только пробудившихся от наркоза. Кто-то пел песни. Кто-то плакал. А я боялась, что тоже буду выглядеть глупо. Вдруг я разболтаю свои секреты? Вдруг я буду рассказывать, как вчера занималась сексом со своей девушкой? Вдруг я разболтаю все в подробностях? Вот стыдно-то будет! Когда все в моей палате заработали "благие увечья", мне сообщили, что, быть может, хирург возьмется за меня раньше времени. Может быть, если он не сильно устал, он проведет мою легкую, получасовую операцию прямо сегодня. И это не может не радовать. Один шанс выйти отсюда на день раньше не может не радовать. Чуть позже информация подтверждается и меня просят подготовиться. И проследовать в хирургический кабинет на своих двух ногах. За мной не приедет каталка. Все думают, что я могу дойти самостоятельно. Потому что я достаточно молода. Я временно снимаю пирсинг с губ. С лица. Я снимаю пирсинг с сосков и пупка и мои соседки спрашивают, не больно ли это. Я говорю, что больно. Они спрашивают, как я собираюсь кормить детей грудью. Я говорю никак. Одергиваю футболку и покидаю палату. Я узнаю, что у меня не будет общего наркоза. Я узнаю, что я не буду вести себя, как дура, не буду читать стихи, не буду ругаться матом и, главное, не расскажу о том, как сладка на вкус вагина моей девушки. Бойтесь своих желаний. Я не хотела быть дурой в чьих-либо глазах. Но я понимала, что общий наркоз надежнее. И я боялась боли. И я спрашивала, достаточно ли хорош препарат, который собираются использовать для местной анестезии. Я предлагала купить хороший, если в больнице нет ничего, что способно унять боль в достаточной мере. Меня уверили, что все будет хорошо. Просто прекрасно. И мой доктор - лучший доктор. В операционной я раздеваюсь до трусов. Надеваю одноразовый халат и сразу начинаю потеть в нем. Я прячу в шапочку свои короткие, на тот момент ярко-голубые, волосы. Засовываю босые ноги в бахилы. И иду к операционному столу по невероятно холодному полу. Голая и потная. Больная и пугливая. Мне объясняют, какую позу мне нужно принять. Я ложусь на спину, слегка отворачиваюсь на бок. Меня подпирают валиком. Я отклоняю голову, чтобы самый доступный, небольшой и отделенный от других узелок был доступен хирургу. Мое лицо и грудь накрывают марлей. Место щедро поливают холодным спиртом. Немного заливается в ухо и, пока жидкость в нем не нагреется до температуры моего тела, она будет меня сильно раздражать. Благо, это случилось быстро. Мне ставят инъекцию обезболивающего. Я не вижу размеры шприца, но я чувствую, что он увесистый. И, наверное, большой. Мне неприятно, когда игла протыкает ткани, но я перестаю чувствовать что-либо прямо во время введения препарата. Не обманули. Мне не больно. Я чувствую разрез. Я слышу, как медики жалуются друг другу на условия работы. Кто-то рассказывает об удачной рыбалке. Кто-то хочет в отпуск. Это лучше, чем тишина. Это как радио. Дальше ткани дергают, тянут и это не болезненно, хоть и весьма неприятно. Я терплю, стараюсь не двигаться ни на сантиметр и слегка поскуливаю. У меня спрашивают, больно ли мне. Я говорю, что не больно. Больше страшно. Я прошу их не обращать внимание и продолжать общение. Я слышу слово "тромбоцитопения". Я знаю, что это такое. Я предполагаю, что из меня вытекает больше крови, чем нужно. Я смогу в этом убедиться, когда встану с операционного стола. Я считаю швы. Один. Второй. Третий. Не разрез, а просто крошка получился. Шрам будет маленьким и незаметным, тем более, он находится практически сзади шеи. Меня бы не волновало даже, если бы шрам был на лбу: мне просто нужны хорошие новости сейчас. Мне нужны позитивные мысли. Я готова радоваться мелочам. Я получаю первую повязку. Массивную, очень большую для такого шва, наверное. Готовую впитать в себя все соки из раны. Я осторожно слезаю со стола. Сообщаю, что со мной все хорошо и у меня не кружится голова: так действительно надо говорить, если это правда. Теплый спирт выливается из уха, как только я принимаю вертикальное положение. На столе лужа крови со сгустками. Некрасиво. Мне говорят одеваться. Мне говорят идти в палату своими силами. Они переоценивают способности молодых. Из всей палаты не пожалели только меня. Не увезли, не усыпили и даже не вернули назад на каталке, хотя крови я потеряла и вправду довольно много, как я узнаю позже. Я выбрасываю в бак одноразовую одежду, ныряю в свою уютную пижаму. Шустро иду в палату, не вращая головой. Спешу сообщить по телефону об успешной операции: сначала своей любимой девушке, а потом своей дорогой сестре. Не потому что я люблю кого-то из них сильнее. Просто одна из них верит и знает, что все будет хорошо. А вторая очень сильно волнуется и, чем скорее ее волнение прекратится, тем будет лучше для нас двоих. Я пролежала там еще пару дней, регулярно капая на мозги своему хирургу. Я просила отпустить меня домой насовсем как можно раньше. И вскоре я получила необходимые рекомендации, связанные со сменой повязок и обработкой заживающего разреза. Мне говорят, что швы надо снять в местной поликлинике через две недели. Мне говорят, что результаты гистологии будут готовы через три недели. Три недели до диагноза. Я покидаю отделение и иду домой. Соседи спрашивают, где я пропадала так долго.