Без имен

Швы сняли со второго раза. Пришлось сидеть в большой-большой очереди к хирургу, чтобы просто узнать, что рана стянулась недостаточно. И уйти домой. Через четыре дня я возвращаюсь и попадаю в кабинет почти сразу. Швы рассекли и шовный материал вытянули из кожи. Торчащие нитки больше не покалывают шею. Я спрашиваю, можно ли трогать шрам. Разумеется, чистыми руками. Можно ли мыть его мочалкой. Разумеется, деликатно. И можно ли вертеть головой во все стороны. Разумеется, так, чтобы не заработать новую травму. И мне разрешают делать с шеей все то, что я делала раньше. По пути домой я намеренно вращала головой очень активно, сверх нужды, потому что хотела скорее обрести уверенность в этих движениях. Снова сделать их привычными, так сказать. Я устала думать, что с шеей что-то не так. Потому что теперь с ней все в порядке. Если игнорировать многочисленные воспаленные лимфоузлы. Я начинаю попытки дозвониться до отделения, в котором меня оперировали. Я спрашиваю, готовы ли результаты анализа тканей: рассмотрели ли мой лимфоузел под микроскопом, поставили ли мне диагноз. Мне предлагают спросить о продвижении процесса в отделении патологоанатомии. Мне дают номер. Я следую совету. На мой звонок отвечают и просят подождать еще несколько дней. И я просто сгораю от нетерпения. Я повторила попытку на той же неделе и снова позвонила в отделение заболеваний головы и шеи. Меня пригласили забирать результаты. Я спросила у своей чуткой девушки, пойдет ли она со мной. Сомнений не было. Она согласна. Под вечер того же дня, когда моя любимая вернулась с работы, я быстро приоделась для выхода на улицу, прихватила документы на всякий случай. И мы пошли. И мы поднялись пешком на пятый этаж. И мы ждали хоть каких-то новостей. Но хотели - хороших, безусловно. Я оставила свое сопровождение у входа в отделение. Просто потому что не положено заходить туда кому попало. Нет, это не было актом бессмысленной заботы. Она ведь все рано узнает мой диагноз. И из моих уст он вряд ли будет слаще, чем из уст доктора. Мы уже знаем, что со мной что-то не так. Мы просто не знаем, что именно. И мы готовы были, наконец, узнать. Я попросила у медицинского сотрудника среднего звена мое заключение. Он позвал хирурга. Доктор молча отдал мне лист и велел возвращаться к моему онкологу. Доктор был неразговорчив. Доктор сказал, что он сделал свою работу. Доктор сказал, что не обязан разъяснять суть диагноза. Доктор черств. Доктор прав. Мои узлы, теперь уже точно знаю я, поражены лимфомой Ходжкина. Слово "онкология" на моей больничной карте образно обвели ручкой. Знак вопроса рядом стерли ластиком, не оставив следа. Я начинаю плакать и просить доктора сказать, что делать дальше. Но доктору его нервы дороже. Я не виню его. Я некоторое время придумываю слова, которыми буду сообщать диагноз своей девушке и вообще всем в своем окружении. Я думала, что же я озвучу, когда выйду из отделения и останусь со своей второй половинкой наедине. Другой хирург, чужой, который оперировал одну из моих бывших соседок по палате, конечно, не имел ко мне отношение. Но он помнил мое лицо. Он помнил, что я была здесь ранее. Он подошел ко мне и спросил, чем вызваны такие бурные эмоции. Он смотрит на результаты исследования тканей и говорит, что все не очень хорошо. Но это лечится. Он просит меня не волноваться сверх меры. Хороший доктор. Пятнадцать секунд разговора, краткий анализ написанного на бумаге - как это много значило для меня. Я сказала ему "спасибо". Я сказала ему "всего доброго". Я вышла на лестничную клетку, где стояла моя пассия. Я озвучила ей, что у меня лимфома. Мое лицо выражало чистую, неподдельную скорбь. Я не думала ни о чем. И моя девушка просто шла за мной, не решаясь вмешиваться, боясь усугубить мое состояние. Боясь сделать хуже в искренней попытке успокоить. Боясь раздуть мой плачь до размеров настоящей истерики. Я спускалась по лестнице и с каждой новой ступенькой мои ноги будто становились воздушнее и мягче, они пружинили и подкашивались. Земля проваливалась под моими стопами. Я боялась потерять сознание. Все эти четыре этажа я старалась не упасть и не скатиться вниз по жестким ступеням, как это случалось в детстве. Мы вышли во двор и моя девушка явно старалась не попадаться мне на глаза. Она шла где-то позади, в паре метров, и, клянусь вам, я чувствовала, как она сверлит взглядом мой затылок. Хотя я даже не слышала ее осторожных шагов на таком расстоянии. Ее безразличие начало меня напрягать. Ее холодность была неуместна. Так я считала. Что-то было не так. Я остановилась и развернулась к ней лицом. Я спросила, поняла ли она, что значит этот диагноз. Она помотала головой. Я обратилась к ней по фамилии - это значит, что я очень серьезно настроена. Либо злюсь. Я назвала ее фамилию и сказала, что у меня рак. И она продолжила идти за мной хвостиком. И плакать. Она постепенно нагнала меня своими короткими шажками и взяла под руку. Она не знала, что сказать. Мы покинули двор диспансера через широко распахнутые ворота. Сегодня уже никто не предлагает купить кофе, пирожок или парик. Или уехать домой на такси. Никто не "сторожит" вход в онкоцентр. Потому что вечер. Потому что прохладно. Потому что в диспансер сегодня пришел каждый, кому нужно было это сделать. Медицинский центр опустел до завтра. Я предложил купить что-нибудь на ужин. Моя любимая кивнула и смахнула слезу. Она не смотрит на меня, она хотела бы быть еще более сдержанной и сильной. Она предъявляет к себе слишком высокие требования. Но для меня она уже самая лучшая. Пока душа моя, моя любовь выбирала продукты и медленно, но верно приходила в себя, я отправила сообщение о том, что у меня нашли рак, каждому, кого знала. Каждому, с кем поддерживала постоянное общение. Я не читала их ответы, хотя ответы приходили очень быстро. Я понимала, что моих сил и тех условий, которые мне доступны, недостаточно для лечения такой серьезной и наверняка запущенной болезни. Мне не стало бы легче от любых слов. Мне нужны были действия. Мне нужны были гарантии. Я позвонила отцу.