Без имен

Мой отец знает о моей жизни мало. По той же причине, по которой я не получила право обучаться на дому. По той причине, по которой я ходила в школу даже с высокой температурой и больным горлом. Моя мама хотела казаться лучше, чем она есть. Не как личность, а как, собственно, мать. Она хотела быть лучшей матерью лучшего ребенка. Но идеальных детей не бывает, как и идеальных родителей. Правда, она считала, что именно у нее получится хотя бы создать иллюзию идеальной семейной жизни. Мой отец стабильно звонил пару раз в месяц и узнавал у моей мамы, его бывшей жены, как у нас в семье идут дела. И мама давала мне телефон на пару минут, чтобы я могла сказать, что у нас все действительно хорошо. Потому что по-другому быть не могло. По-другому быть не должно. Если у меня был насморк или нездоровый голос, я не говорила с отцом. Если я в расстроенных чувствах могла сообщить, что мама опять прикладывается к бутылке или сильно-сильно ругается с бабушкой, я не говорила с отцом. Если мама была зла или просто не хотела, чтобы я говорила с отцом - я не говорила с отцом, и на этом точка. Это не обсуждалось. Мама объясняла, что не надо расстраивать папу (на самом деле "злить"). Мама боялась отца. Мама говорила, что он ее избивал и, если надо, он изобьет ее опять. Мама говорила, что он перестанет нас обеспечивать и мы останемся голодные. Нам придется продать дом и все мои игрушки, если это случится. Поэтому не надо ни злить, ни расстраивать этого страшного человека - вот что мама говорила. Я же не хочу для нее проблем, не так ли? Отец, конечно, иногда приезжал к нам. Отец, конечно, практически каждый раз заставал меня простуженной. И немного сомневался в правдивости маминых слов. Тех слов, что касались моего состояния. Потому что мое здоровье нельзя было описать такими словами как "крепкое", "хорошее" или, хотя бы, "нормальное". Мама говорила мне, что отец плохой и ему нельзя доверять. Мама говорила отцу, что я ужасный, неконтролируемый и избалованный ребенок. Мама говорила мне, что отец обязан дать мне все, что я захочу. Потому что только он виноват в том, что у меня нет полноценной семьи и детства. Мама говорила отцу, как тяжело быть брошенной женщиной с ребенком и как сильно он, мой отец, виноват в этом. А потом она оставила нас всех и больше ничего не говорила. Ничего не объясняла. Заварила такую кашу, что за целую жизнь не расхлебать. Отца никогда не было в моей жизни в привычном понимании. Я не видела его по утрам, прогуливающимся по дому в махровом халате. Я не видела, как он целует мать. Я не видела, как он собирается на работу. Пьет кофе. Поедает завтрак из гренок и пары жареных колбасок. Никогда не видела. А потом, когда исчезла мама, он резко появился в моей жизни. Прилетел в тот же день. Организовал отличные похороны, на которых все смотрели на меня, как на убийцу. Как на неуправляемого, неконтролируемого, избалованного ребенка - так говорила мама не только отцу. Так говорила мама всем. Она хотела жалости от каждого, кого она знает. И конкретно в этом я винить ее не могу, честно-честно. Если говорят, что яблоко от яблони падает недалеко, то это был не наш с мамой случай. Я не просто яблочко от яблони: я есть чистая ее копия. Мой мерзкий характер, мои гниющие, зияющие душевные раны - точное отражение ее комплексов, ничьих больше. В этом плане я веду себя так же, как вела себя она. Требую жалости даже от незнакомцев. От каждой травинки в лесу. От мокрого камня на пляже. Когда мамы не стало, мой отец, конечно, как порядочный человек, звал меня к себе. Конечно, он не хотел этого. Конечно, я тоже не хотела. Ему не нужен был "испорченный ребенок". Мне не нужен был "отец-тиран". Он вернулся к своей новой, настоящей жене и к своей новой, настоящей дочери, и мы стали делать вид, что ничего не изменилось. Он так же обеспечивал нашу семью, но теперь только в моем лице. Он так же звонил пару раз в месяц, только теперь я отвечала на звонки. Но, по старой привычке, я не говорила ему ничего плохого. А он ничего и не спрашивал. Мы играли в игру, в которую привыкли играть. И игра продолжалась даже после того, как ее изобретательница перестала следить за выполнением всех правил. И я не буду врать, я не доверяла отцу никогда. И я была бы рада соврать ему, что совсем не болею. Я бы рада была сказать, что "не простужена", что просто заработала аллергический насморк и легкий отек слизистых. Но скрыть смертельно опасную опухоль сложнее, чем утаить шило в мешке. Особенно, когда опухоль стремительно растет. И находится под самым лицом. А уж после начала лечения скрыть наличие страшного диагноза было бы еще сложнее. На секунду я подумала, что бритая голова неплохо вписалась бы в мой общий стиль. И моя тяга к экспериментам со внешностью могла бы стать неплохим прикрытием. Но после я поняла, что "бритая голова" и "лысая голова" - это разные вещи. По сути и по виду. И это была бы очень большая, бессмысленная ложь. Ложь по инерции. Как мама учила. Но мамы нет и смысла врать тоже нет. Мамы нет. Есть только большие-большие недосказанности. Их даже ложью нельзя назвать. Отец просто ничего не знал обо мне. Ничего. Он не обладал большим количеством неправдивой информации. Мать повторяла ему одну и ту же ложь, не придумывала новую. Этого было достаточно для того, чтобы провести человека, который приезжает "с проверкой" раз в год. Отец не знал о моей попытке самоубийства, которая случилась еще при жизни моей матери. Потому что та попытка не оставила даже шрамов на моем теле. Потому что оправдываться было не за что. Потому что та история закончилась слишком быстро, чтобы иметь какие-либо последствия. Я просто блевала дома. Потом блевала в больнице. Потом оправдывалась перед доктором, который решил пожалеть меня и не ставить на учет при первом посещении ПНД. Мне уже тогда нужны были рецептурные лекарства. Еще до инцидента. Мой отец просто не был в курсе чего-либо, что не имело последствия. Он не знал о моих запоях, если я во время них не прогуливала пары. Он не знал о венерических заболеваниях, если они были излечимы. Он так и не узнал ни об одной передозировке различными препаратами, которая случилась в моей жизни. Потому что, как вы могли догадаться, ни одна передозировка не привела к моей смерти. Я даже ни разу не успела заиметь проблемы с полицией. Да, я не идеальна. И много чего смогла натворить. Но я никогда не пыталась прыгнуть выше головы, клянусь вам: я знала, что в конце все будет хорошо, даже когда поступала опрометчиво. Честно-честно. Когда копится такой ворох проблем, когда за спиной огромный груз тайн и все, по-хорошему, надо бы рассказать, ты все равно не можешь это сделать так просто. Ни за один вечер, ни за два, ни за неделю, которую я провела бы с отцом, я не нашла бы повод рассказать ему хотя бы половину того, что он не знает, но знать должен. Потому что ее, этой информации, слишком много. И она вся такая тяжелая и грязная. Суицидальные наклонности не обсуждают за обеденным столом. Никто не расскажет об изнасиловании во время прогулки по парку. Только дурак решит испортить торжество новостью о своей героиновой зависимости. Так не делается. И я так не делала.