Без имен

Искать в любой ситуации выгоду, конечно же, здорово. Смотреть на мир через призму оптимизма, безусловно, удобно. И я пыталась, честно, и в этот раз отыскать золотце в куче дерьма. Но могла только разделить дерьмо на несколько сортов. Образно, конечно же. Пусть это будет мерзкое сравнение, пусть это будет не очень удачное и даже неуместное сравнение, по крайней мере, оно лучше других отобразит, как я чувствовала себя в тот период. Мне как будто даже никто не говорил, что внутри кучи зловонных испражнений будет хоть что-то хорошее. Я искала плюсы в своем положении и понимала, что занимаюсь чем-то бесполезным. И плодов своего труда, увы, я не увижу. Так и уеду в Москву такая грустная-грустная. И буду сидеть там такая грустная-грустная. И буду домой хотеть и плакать. И чахнуть с каждым новым курсом лечения все стремительнее тоже буду. Мама говорила мне, что не существует безвыходных ситуаций. Мама врала. Точнее, эта мамина коронная фраза всегда должна была звучать с большими оговорками. Это как сноски в договорах. Это как мелкий текст внизу страницы. Просто с уточнением эта прелестная фраза перестала бы быть такой ободряющей. Такой светлой. Вселяющей надежду. Мама говорила, что не существует безвыходных ситуаций. Но мама не поясняла, что мертвых нельзя вернуть к жизни ни при каких обстоятельствах. Мама говорила, что не существует безвыходных ситуаций. Но мама никогда не рассказывала, что некоторые виды рака неизлечимы. Я не до конца понимала, что мама пыталась донести до меня. Но я верила ей, не вдаваясь в подробности. Не прося разъяснений. Я могла, конечно, остаться здесь, в родном городе. Могла бороться за стимулирующие препараты и бойко доказывать, что мне они куда нужнее, чем другим пациентам, пусть даже старым и немощным онкобольным. Я бы говорила, что тоже хочу жить. Я бы стояла в очереди на новые препараты и медленно гробила бы свое здоровье. Растила бы опухоль внутри себя, не получая адекватного лечения. Не проходила бы нужные обследования. И все равно оказалась бы в столице. Только через долгое-долгое время. Меня ведь никто не принуждал ехать в другой город, честно-честно. Я просто знала, что эту проблему придется решать именно там и нигде больше. У меня правда был выход из ситуации: перенести нелегкое лечение и вернуться к нормальной жизни. Как мама обещала. Выход есть. Но с оговорками. Отец заехал за мной на своем большом черном внедорожнике, который нудно было в срочном порядке перегнать в столицу из одного приморского городка. Я не знаю, зачем и почему. Я не лезла в его дела слишком настойчиво, как и он не лез в мои. Справедливо. Предстояла долгая дорога, но мне она будет только в радость. Неважно, куда и с какой целью меня везут, но путешествия на автомобиле я просто обожала. И это немного, совсем немного компенсировало обиду, возникающую от сложившейся ситуации в целом. По крайней мере, меня не будут пытаться усадить в самолет, вот что я думала. Я совсем-совсем боюсь летать, честно вам говорю. Всегда рыдаю в самолетах, как маленький ребенок. И ем конфеты горстями, пока не покроюсь сыпью от употребления в избытке цветных и сладких продуктов. И всегда громко блюю в бумажный пакетик, смущая звонкими позывами всех пассажиров летающей машины. Полторы тысячи километров и еще немножечко. Вот сколько нам следовало проехать вместе. Вместе с отцом и его прекрасной женой. Настоящей женой. Не моей мамой. Я поместила сумку в отделение багажника. Затем я положила туда же гитару. Когда я садилась в автомобиль, я тоже чувствовала, будто "складываю" туда свое тело. "Засовываю", "утрамбовываю" его, но никак не "сажусь сама". Слово "сажусь" было неподходящим. Я как будто совершала кражу живого человека, кражу себя самой. Принуждала себя же ехать куда-то в незнакомой машине. Насильно, понимаете? Как будто невольно, да? Моя девушка сильно-сильно плакала. Она держалась молодцом внутри дома. Потом совсем расклеилась, но уже около машины. Да и я не лучше: в горле тогда застрял огромный, болезненный ком. Не мог ни взлететь, ни упасть. Я боялась говорить хоть что-то. Я боялась даже дышать. Потому что я знала, что тогда ком провалится, разойдется по гортани жгучим спазмом, и все мое отчаяние хлынет из глаз горькими-горькими слезами. Мне было максимально душно. Мне было до ужаса тревожно. И хуже мне могло стать, только если бы заплакала моя пассия. А она заплакала. Сдалась еще первее меня и потянула меня за собой в этот омут. В тот момент, честно-честно, я верила, что ей гораздо хуже, чем мне. Эта сильная личность будто ломалась под весом моих собственных проблем. Проблем, которые, по идее, не должны ее касаться. А по факту все, конечно же, наоборот. Мой рак - это, в первую очередь, ее рак. Прощальный поцелуй горел на губах недолго. Я ощущала во рту вкус крепких сигарет буквально несколько секунд. Дальше я заработала отек носа и перестала чувствовать запахи. После я начала буквально захлебываться слюной и потеряла ощущение хоть какого-то вкуса. В громадных слезах расплывались даже очень близкие и большие объекты. Так мое горе лишило меня всех чувств. Кроме, собственно, чувства полной пустоты и безусловной грусти. Я тонула в нем. Я сгорала в нем. Просто сдохнуть, думала я, было бы не так грустно.