Без имен

Я оказалась на приеме районного гематолога. Это тот доктор, который, по идее, должен быть в каждой маленькой поликлинике. Но на деле - даже в самой столице - моей районный гематолог принимал людей в больнице, в которой, на самом деле, больше лечат, чем ставят диагнозы. Сюда приезжают со всех концов страны, чтобы исцелиться от страшной онкологии, если она, конечно, вписывается в понятие гематологических заболеваний. Как в моем случае. Доктор смотрит на меня и ставит диагноз только по одному моему виду. Она говорит, что это лимфома Ходжкина. Говорит, что знает это, потому что часто видит пациентов с таким диагнозом. Она уверена, что это нодулярный склероз: поэтому узлы такие большие и твердые. Где же вы раньше были, доктор? Почему другие врачи даже не обратили внимание на огромную шишку на шее. Она заглядывает в бумаги и понимает, что не ошиблась. Доктор отправляет кусочек моего лимфоузла, запечатанного в парафин, на повторную экспертизу. Но это, как она сама говорит, простая формальность. Отец нарезает круги в коридоре, а его жена терпеливо слушает все, что говорит доктор. Они ходят со мной, потому что думают, что в сопровождении старших родственников пациент не попадет в обиду. К нему будут относиться с уважением, его не обидят и не обделят лекарством. Ибо вот они, заступники и защитники! И, на самом деле, я не могу сказать, что это не работает. Доктор ведет меня на осмотр. Щупает опухоль под челюстью, тяжело вздыхает, опускает пальцы в ямочки под ключицами и констатирует вслух, что лимфоузлы увеличены и здесь. Я знаю это. Поднимаю руки. Доктор кладет пальцы на впадинки в районе подмышек и я опускаю руки, прижимаю их к туловищу: слева подмышечные воспалены, а справа - нет. Затылочные и шейные узлы нездоровы тоже. И это только то, что можно увидеть или пощупать. Доктор говорит, что болезнь явно запущена. Это я знаю тоже. Доктор шутит, что еще пару недель она не будет смертельна. Отцу и его жене смешно, а мне не очень. Несмотря на то, что это шутка. И хорошая, злая шутка, прямо как я люблю. Но я все равно не смеюсь и даже не улыбаюсь. Пока клетки пораженного лимфоузла рассматривают под микроскопом и заново ставят мне диагноз, в котором доктор не особо сомневается, мне необходимо пройти обследование, которое позволит определить стадию заболевания. И я не верила на тот момент, что она может оказаться последней, само запущенной и страшной. Я считала, что рак - это куда более страшное явление. Думала, что она ужаснее чем то, что есть у меня. Потому что так пишут в книгах. Потому что люди умирают от этого. Я не чувствовала, что умру. Я в шутку поспорила со своей любимой. На кону был обед в ресторане быстрого питания. Я предлагала угадать, какая стадия онкологии у меня. Ей не нравились такие игры, ей вообще не нравилось думать об этом и говорить. Но она чувствовала мой задор и шла на уступки. Я сделала ставку на вторую стадию. Я верила в это искренне. Моя пассия спросила у меня, сколько всего существует стадий. Я честно ответила, что четыре. И тогда она сделала ставку на третью, но не ответила мне, почему же она решила именно так. Просто холодно озвучила свое решение и все на этом. Мы сменили тему по ее просьбе. Вы же знаете, что никто из нас не победил в этом споре, не так ли? Все, что я знала о предстоящей процедуре, умещалось в два тезиса. Первый: самое мучительное - это подготовка. Второе: далеко не во всех городах есть аппараты для ПЭТ-КТ. В моем родном городе, например, такого аппарата нет. Совсем. Даже в том самом диспансере, который посещают люди со всего края. А пару-тройку лет назад, говорят, и в столице не было подобной диковинки. Точнее, попасть туда бесплатно было просто невозможно: на тот момент аппараты были лишь в частных клиниках. И пациентам приходилось летать в Турцию, чтобы сделать там менее дорогостоящее, даже с учетом перелета со всей семьей, обследование. Вот настолько это было престижно еще недавно. А теперь ты можешь пройти процедуру бесплатно, стоит только обзавестись необходимостью и направлением от врача. Я готовлюсь. Целые сутки до обследования провожу без сладкого. Без фруктов и овощей. Даже чай подсластить нельзя, представляете? А потом еще и шесть часов голода перед процедурой. И так опухоль забирает все силы, еще и, черт возьми, поесть не дают. Отец посадил меня в свой автомобиль и поехал за пределы города, в небольшой поселок под столицей, где располагался один из немногих пунктов проведения ПЭТ-КТ. Была зима, пять вечера где-то. Рано темнело. Хотелось спать. По заснеженному двору больничного комплекса, едва освещенного тусклым светом редких фонарных столбов, я прошла до компактной и, по всей видимости, довольно мобильной будки. Она немного возвышалась над землей, так как стояла на металлическом каркасе примерно полтора метра в высоту. Отец остался ждать меня в машине, ибо он знал, что я пропаду в этой маленькой будке часа на три, а то и больше. По металлической лестнице я поднялась вверх. Она заледенела и была припорошена снегом. Под моими ногами ступеньки слегка пружинили и вся лестница тряслась. Про себя я отметила, что, наверное, многим больным тяжело дается подъем по такой ненадежной и небезопасной конструкции. После того, как в тесном коридоре добрые работники этой "будки" забрали у меня все нужные документы, а также убедились с моих слов, что я ничего-ничего с утра не ела и не пила, кроме воды, меня попросили раздеться, избавиться от металла на теле, если таковой имеется, и пройти в комнату ожидания. В еще одном длинном коридоре сидели пожилые пациентки и пили воду без газа, которую любезно выдали каждому, кто должен пройти обследование. Выпить нужно было не меньше литра. Меня похвалили за то, что я быстро расправляюсь с жидкостью. Мне было приятно. Я получила новую бутылочку и поняла, что на голодный желудок не так уж хочется пить. С женщинами, которые ждали своей очереди, мы говорили о самом разном. О ценах на пуховики и шубы, о дачах и погоде, о планах на лето. И кто-то их них с грустной улыбкой отметил, что это ведь правда здорово, что мы тут все, с тяжелыми диагнозами и неблагоприятными прогнозами, так радостно и легко говорим о простых и приятных вещах. Мне тоже это нравилось. Несмотря на то, что процедуру можно пройти планово, даже если жалоб на самочувствие нет, из-за недоступности такого обследования, сюда почти всегда попадают только онкобольные. Поэтому никто не задает лишних вопросов, все знают, с чем ты. Да и по многим видно, чем они больны, честно говоря. Когда в моем желудке оказалось около литра воды или даже больше, меня позвали в процедурный кабинет и каждая новая комната удивляла меня своими крайне маленькими габаритами. У меня измерили содержание сахара в крови, установили катетер на предплечье, зафиксировали пластырем и прикрыли бинтом. И указали на двери, ведущие в комнату релаксации. Комнату отдыха. От сорока минут до часа надо сидеть неподвижно в темноте. Нельзя читать книгу и разговаривать. Ничего нельзя. Можно сидеть в глубоком кресле и думать. Спать к тому моменту я уже не хотела, а жаль: был бы неплохой способ скоротать время. Я не знаю, насколько на самом деле это необходимо и неужели нельзя обойтись просто отсутствием физической нагрузки. Но я верю врачам. Они перестраховываются и это в моих интересах тоже. То есть, это В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ в моих интересах. А потом уже в интересах докторов. Вот так вернее. Следующая комната, в которую я попаду, будет, на удивление, большой и холодной. Я разденусь и лягу на положенное место: этакую подставку во внушительно большом аппарате. А меня накроют немного колючим одеялом. Неужели оно одно на всех, это соответствует правилам гигиены? К катетеру подключат проводок, через который, как мне объясняют, в определенный момент поступит реагент. Это вещество осядет на больных участках и мы узнаем, с чем имеем дело. Я уже знала, что мне будут что-то вводить. Потому что я подписывала согласие. А я всегда смотрю, что я подписываю. Я легла ровнее. Убрала руки за голову, вытянулась, как струнка. И зажала в ладони проводок от капельницы с реагентом. Людям с тяжелой клаустрофобией противопоказана данная процедура, потому что во время нее пациент находится в довольно узком тоннеле, при чем почти под самым его потолком. Больной ездит на длинной подставке туда и обратно через этот тоннель и иногда пациента даже просят не дышать больше десяти секунд - это ведь тоже не добавляет уюта. Тишина в комнате. Только жужжит аппарат. И я хрипло дышу. Когда диагностика, которая длится около пятнадцати минут, почти подошла к своему концу, я почувствовала неприятный холодок в районе установленного катетера, вкус металла во рту, и разрастающееся тепло в области паха и живота. Мерзкое чувство, будто ты мочишься под себя. Благо, меня предупредили об этом, иначе было бы очень страшно и, как минимум, стыдно. Процедура окончена и я крайне осторожно встаю с платформы, отдаю одеяло сотруднику и говорю ему, что чувствую себя хорошо, что я в состоянии одеться и пойти домой. Голова слегка кружится. Жар уже прошел. Я возвращаю на свои законные места серьги из хирургической стали. Забрасываю бюстгальтер в рюкзак, надеваю желтую толстовку, и крайне теплый пуховик. Еще недолго дышу теплым воздухом, прощаюсь с персоналом и выхожу на улицу. Ненавижу такую зиму. Ненавижу, когда холодно. Снег хрустит под ногами и летит в лицо, а я сильно щурюсь и из-за этого почти всю дорогу прохожу вслепую. Покидаю больничный комплекс. Сажусь в автомобиль. Хочу спать и кушать. Прошу отца купить мне хот-дог на ближайшей заправке, если это возможно.