У человека с содранной кожей нет секретов

— Должно быть, короткие волосы выглядят глуповато, — замечаю я, не особо довольная тем, что их пришлось состричь. — Они скоро отрастут, миледи. Светлый цвет вызывал бы куда больше смущения, — говорит Хилла с отстраненной заботой и затягивает мне шнуровку платья на спине. — Может быть. Наблюдать за своими внешними изменениями было интересно: становилось даже как-то не по себе от того, как быстро растут дети. С десяти до четырнадцати лет у девочек рост более прогрессивен. Они совершенно незаметно оборачиваются в облик юных женщин и обзаводятся теми самыми чертами характера, которые привлекают мужчин любых возрастов. Все это уже меня не касалось: глядя на себя в зеркало, я ощущала лишь легкую ностальгию. Мое наблюдение не затрагивало лишь мою персону — каждый человек, по той или иной причине постоянно находящийся в поле моего зрения, становился объектом любопытства. И любое дуновение в стороне личной служанки никогда не ускользало от моих глаз. Она изменилась с той незаметностью, с какой всегда приходит ошеломляющее осознание своего положения. Всегда утомлена, охотна до моих пирожных, как-будто чуть-чуть набрала в весе: разумеется, то не безоговорочная уверенность, но чисто женское предчувствие. — Ты беременна, Хилла? — спрашиваю я как бы невзначай, и девушка замирает, инстинктивно прижав ладонь к животу. Догадывалась, но надеялась, что это сезонное? — Я… Вряд ли, я совсем не чувствую, — говорит она шепотом, и до меня доходит, что ей категорически не хочется в это верить. Возможно, я ошибаюсь, поэтому не настаиваю. Ей и без меня хватит ума обратиться к мейстеру. — Мне просто так показалось. — Вы ведь ни разу не видели беременных женщин. Замечание точное, но я делаю вид, что ничего не услышала. Должно быть, странно слышать нечто подобное от одиннадцатилетней девочки, но окружающие будто бы успели привыкнуть к этому. Впрочем, я не планировала играть в ребенка. Это не имеет особого смысла. — Тебе не нужно приглядывать за мной сегодня. Удели это время себе. — Ваш отец отчитает меня, если я вас оставлю, — возражает Хилла, но сегодня она мне совсем не нужна. — Так было раньше. Ступай.

***

Смех с аккомпанирующей музыкой, живое дыхание веселящейся толпы под запахи яств и хмеля; я сижу за столом в компании своих дядей, слушая их эмоциональные рассказы о том, что они успели повидать, покинув отчий дом. Никто не отправлял своих наследников в эпицентр войны, поэтому о взятии Пайка Роджер и Ронелл могли рассказать лишь с чужих уст, приукрашивая фантазиями и мимикой. — Роберт притащил туда катапульты, и половина Пайка просто рухнула в море. Всех сыновей Бейлона раздавило в лепешку. — А короля осьминогов Роберт помиловал. Якобы ни один из Грейджоев не присягал Баратеонам. Я прикладываю ладонь к щеке, делая вид, что мне безумно интересно. Парни уже изрядно выпили, так что их речи ужасно стучат по ушам: Рисвеллы шумные, когда молоды и пьяны, и эта их черта вызывает в моем сердце тёплые чувства. Их слова я не воспринимаю полностью всерьёз, но все же имею в виду, планируя, как обычно, уточнить детали у мейстера или же у отца, раз он вернулся. — В таком случае никто из нас Баратеонам не присягал. На моё озвученное мнение Ронелл согласно кивает, но Роджер поднимает руку в жесте войти во внимание. — Но присягал Хранителю Севера, а Хранитель Севера присягнул Роберту, — говорит он, и я равнодушно пожимаю плечами. Все эти разговоры не приводили ни к чему, кроме бессмысленных размышлений о том, что будет дальше. Люди высокого положения всегда так уверенны, будто поголовно имеют дар предсказания, но на самом деле никто ничего не знает. Догадки, ставки, того гляди и удачные обстоятельства подвернутся; особенно заблудшие считают, что способны самостоятельно двигать колесо так, как им заблагорассудится. Я стараюсь не обмануться знаниями, которыми располагаю, в конце концов за чередой случайностей невозможно уследить. Стоит мне сделать шаг, и начнётся неуправляемая канитель. Я предпочла бы сначала окрепнуть, прежде чем это случится. И мир, обеспеченный Робертом на несколько лет, представился удобным на то шансом. — Раз ты в куклы больше не играешь, может, пока мы здесь, на охоту тебя сводим? — предлагает Роджер после некоторых размышлений, и я смотрю на него с удивлением. — Вон как глаза загорелись. Пространство вокруг вновь наполняется смехом Рисвеллов, и я недовольно кривлю губы, в наигранной обиде отворачиваясь от родственников. — На самом деле он серьёзно. Семейные узы — это главное, разве нет? — А если вы пьяны и на завтра забудете свое обещание? — Не забудем. Я в недоверии хмыкаю, на самом деле даже не предполагая, что у Ровены с Рисвеллами такие хорошие отношения. Хоть она и была дочерью дражайшей сестры Бетани, их всю жизнь разделяло такое большое расстояние; сердце отвечало на эту связь доверительным теплом будто инстинктивно, и я уже знала, что со временем полюблю этих людей.Младший из Рисвеллов как-то подозрительно заметно насупился, и я заботливо глажу его по русым волосам. — Ты что-то притих, маленький Русе. — Я тоже хочу на охоту, — заявляет он обиженно, на что его средний брат наклоняется вперед, чтобы коварно улыбнуться. — А кто сказал, что ты не с нами? — Живность нас за десять миль будет обходить, — замечаю я, и эта невольно брошенная фраза вновь превращается в шутку. За целый год я свыклась с мыслью, что этот мир подступил ко мне со всех сторон. Прошлая жизнь отзывалась невнятными воспоминаниями о всяком, но не о моей личности. Кем я была? Каково моё имя? Эти вопросы оставалось задавать лишь чардреву, которое никогда не делилось даже парой бессмысленных слов. У меня было предостаточно времени, чтобы обо всем хорошенько подумать, и, отложив свою панику в укромный уголок, я пришла ко множеству интересных выводов. И один из них, конечно же, касался Рамси. — А где мой брат? — спрашиваю я у Ронелла, на что он некоторое время настойчиво пытается вытащить мысль из головы. — Ты про бастарда? Не знаю, не видел его. Я встаю из-за стола под любопытствующие взгляды и покидаю Рисвеллов; на меня смотрит отец, но мои убеждения тверды, пусть и стоят на зыбкой почве. Все же насколько можно быть уверенным в том, что нельзя посчитать на пальцах? Поэтому мое сердце бьется отчетливо, с усердием, как билось и раньше. В крепости не нашлось места всем: во дворе все так же шумно, но взгляды более безразличны. С захлопнувшейся тяжелой дверью за спиной я чувствую себя свободнее, однако вечерний холод вынуждает зябнуть даже северную кровь. В голове всего пара идей, но на самом деле мне не особо хочется искать брата по всему Дредфорту. Поэтому я, не беспокоясь, интересуюсь у первого же попавшегося охотника. Неясный ответ, замутненный забывчивостью, но я все равно знаю, где искать. Придя в псарню, я вижу мальчика, сидящего на корточках рядом с клеткой. Черный пес лижет его пальцы. — Рамси? Он поворачивается, немного обескураженный моим появлением. Нижняя губа его разбита, а на щеке зияет багровая гематома; согнутую руку бастард держит на перевязи, прижимая ее к телу, словно сломанное крыло. В полутемени в этой вонючей псарне Рамси выглядит не более чем изувеченным ребенком, и я знаю, что это правда, пусть было тяжело принять эту незамысловатую и очевидную истину. — А, леди Ровена, — губы его трогает улыбка, кривоватая, как и всегда, артистичная. Но сквозь пелену этого натянутого образа просачивается неуверенность, которую бастард пытается от меня укрыть. — Что с твоей рукой? — спрашиваю я, подходя ближе, на что, к моему удивлению, Рамси делает ненавязчивый шаг назад. — Да так, маленькая неудача. Голос его не дрожит, но я стою совсем рядом, касаясь кончиками пальцев сначала грязной ткани, затем побагровевшей щеки. Мальчик смотрит на меня недоверчиво, проявляя ту дикую осторожность, про которую он никогда не забывал в присутствии людей, что находились выше его самого. Конечно, он никогда не был глупым, но это не значит, что он никогда не был ребенком. Это и есть мой вывод, к которому я пришла после долгих раздумий и битв с самой собой. — Если кто-то поднимает на тебя руку, говори об этом мне, хорошо? — молвлю я не то ласково, не то со злости, и Рамси усмехается, позабавившись такой просьбе. — И что тогда произойдет, если скажу? — Этот человек лишится части своей кожи. Возможно, даже всей. И я нисколько не шучу: каждое мое слово имеет свою причину, и мальчик видит, что я не бросаю их на ветер. Перемены в леди Ровене действуют на местных обитателей словно снотворное, и не каждый находит, как правильно на них реагировать. Бастард оказался первым, кто насторожился, но, как и все, не может этого внятно объяснить. — Пойдем, — я беру его за здоровую руку и вывожу из псарни, игнорируя все, что происходит вокруг. Рамси идет медленно, немного оттягивая меня назад, а когда мы подходим к высокому каменному порогу, он резко останавливается. — Я не хочу туда идти, — говорит мой брат с неожиданной для меня капризностью, и я улыбаюсь, чувствуя мягкую плоть его еще не покрывшейся крепкой оболочкой слабости. — Почему? — Потому что. Серые глаза, ярче, чем у Русе, поблескивают в свете факелов. Я уже решила, что возьму его за руку, пока могу это сделать, поэтому не разжимаю пальцы. Этот мальчик — моя кровь. Он Болтон, и не имея в сердце никаких ассоциаций со словом «незаконнорожденный», я могу принять это с куда большим пониманием, чем мой отец. Однако с его уст однажды слетела мысль, которая помогла мне все осознать. — Если будешь прятаться, то о тебе так никто и не узнает. — Зачем кому-то обо мне знать? — А кто признает безызвестного лорда? — говорю я, настойчиво потянув брата за руку, и на этот раз он не сопротивляется. В толпе благородных людей, одурманенных победой, я добиваюсь пика его смущения, выявляя наружу трепещущие, но такие же теплые внутренности, как и у всех.