После огня идёт снег

Фили радостно напевал себе под нос, полируя только что заточенное лезвие. Как он и надеялся, этот небольшой нож с полированной рукояткой легко поместится в подходящие ножны. Он был достаточно маленьким, чтобы его можно было спрятать в одежде или даже сапоге, и мог бы считаться довольно личным подарком, поскольку будет к ней ближе, чем мог быть он сам. По крайней мере, пока. Но даже в этом случае ему придётся набраться терпения и подождать, прежде чем он сможет отдать его ей. Фили не сомневался в том, что хочет ухаживать за Сиф. У неё был тёплый, мягкий характер, но её скрытая смелость могла, и на самом деле удивила его. Она так и осталась застенчивой — в некоторых отношениях она всегда будет сдержанной — но та маленькая искорка убеждённости, которая побудила её когда-то пожелать ему удачи в пути, расцвела от его внимания, превратилась в твёрдую уверенность, которой он восхищался и ценил. Но пока он не мог открыто заявить о своих чувствах, ведь послы шести королевств, которые прибыли в Эребор на совет на этой неделе, не оставили без внимания предложение кронпринца представить ему достойных аристократок из своих кланов, поэтому было бы очень грубо, если бы он стал оказывать внимание другой девушке ещё до их прибытия. Вряд ли стоило оскорблять тех, с кем его дядя надеялся заключить договора и союзы. Не мог он и дать Сиф тайное обещание. Едва ли было справедливо давать ей повод верить в то, что он пока что не мог выразить при всех. Просить её надеяться на что-то личное, в то время, как он будет в открытую оказывать внимание другим женщинам, было бы жестоко и несправедливо, ведь она заслуживала от него гораздо большего. Поэтому в последние несколько недель Фили старался сдерживать себя, чтобы невольно не выдать своих чувств, дабы она не ожидала большего, чем он на данный момент мог ей предложить. Иногда было довольно трудно не выдать себя какой-то небрежной лаской или жестом, особенно когда Сиф заставала его врасплох своим очарованием, пусть и делала это неумышленно. На самом деле Фили уже был близок к тому, чтобы начать избегать её из-за того, что ему всё время приходилось быть очень осторожным, чтобы случайно не выдать свою глубокую привязанность к ней. Тем не менее, он не мог заставить себя уклониться от встречи с ней в такие моменты, как сейчас, когда, выйдя из мастерской в коридор, увидел, как она споласкивает лицо в фонтанчике, поставленном здесь специально для этих целей. Видеть её здесь не было для него неожиданностью. Семейная кузница Железнобоков находилась в том же рабочем зале, что и мастерская Фили. Он удивился, когда узнал, что Сиф решила выбрать для себя ремесло, которым занимались её отец и брат, то есть работать с железом и сталью. До того, как он смог достаточно хорошо узнать её, он мог бы подумать, что она занимается ткачеством или живописью, чем-то спокойным вместо работы с молотом и наковальней, которая требовала грубой физической силы. Но теперь он понимал, что выбранное ею ремесло прекрасно соответствовало той резкости и силе, которую он так часто замечал в ней. Девушка вытирала лицо, но когда он подошёл к ней, подняла голову и, узнав, улыбнулась. Лицо её раскраснелось от работы, один влажный локон прилип к щеке, ресницы и бородка тоже были мокрыми. Несмотря на то, что на ней был простой кожаный фартук и грубая рабочая рубашка с закатанными рукавами, Фили она показалась намного красивее любой леди, разодетой в шелка и драгоценности. — Фили! — радостно воскликнула Сиф, и он с удовольствием отметил, что теперь она полагала, что они достаточно близки для того, чтобы обращаться к нему вот так просто. Она уже давно оставила всяческие «его величества», но всё же время от времени ему приходилось убеждать её в том, что она может обойтись без никому не нужных любезностей и называть его по имени. — Что ты делала сегодня? — Да так, заканчивала новые образцы топоров, которые разработал Фрейр, он хочет заключить несколько сделок на совете, — Сиф вздохнула, — И я ужасно рада, что контракты составлял он, а не я. Блондин улыбнулся. Он был уверен, что если бы ей удалось преодолеть нелюбовь к многолюдным собраниям, которая, как он полагал, проистекала скорее из недостатка терпения, чем из робости, она могла бы справляться с торговыми договорами не хуже отца или брата, потому что была на удивление проницательной. — А ты? — спросила она, — Вижу, что бы ты ни делал, ты этим доволен. Говоря, Сиф вытащила булавку из своих растрёпанных волос, и они упали ей на спину клубком распущенных прядей и кос, отчего Фили тут же позабыл о её вопросе. Откинув волосы назад и связав их на затылке, девушка выжидающе посмотрела на него своими голубыми глазами, и принц только тогда вспомнил, что должен ответить ей. — Мне нужно было закончить кое-что до начала совета, и я это сделал. Думаю, когда прибудут послы, у меня не будет времени приходить сюда работать. Сиф сочувственно рассмеялась. — Я завидую тебе меньше, чем брату. Хотя, возможно, скоро мне придётся передумать. Уверена, он будет видеться с тобой чаще, чем я. Гномка слегка зарумянилась при упоминании о том, как сильно она будет скучать по нему, пока он будет занят своими дипломатическими обязанностями. Фили кивнул. Он надеялся, что завидовать ей придётся только брату. — Только представь, как я буду сидеть на совете и слушать бесконечные речи, постепенно засыпать и пускать слюни, и ты ничего не пропустишь, — пошутил он. — Не могу, — Сиф рассмеялась, — Потому что ты не станешь этого делать. Там ведь будет столько важных персон, на которых тебе нужно будет произвести впечатление! — Что? Ты же не думаешь, что если я захраплю, то все сразу же проникнутся ко мне полное доверие, как к будущему королю Эребора? — с притворным удивлением возразил Фили. Она с улыбкой качнула головой. — Возможно, ты права, — он с трудом удержался, чтобы не убрать с её щеки выбившийся локон. Однако сумку, которую она оставила у фонтана, он взвалил на плечо. Так поступил бы любой благовоспитанный молодой гном, и в этом не было ничего неприличного. — Ты, наверное, нервничаешь? — заметила Сиф, когда они возвращались в жилые кварталы. — Кузница Создателя, да, — признался он. Как ни странно, ей он с лёгкостью говорил то, чего никогда не сказал бы Торину или даже Кили, — Сиф, они будут оценивать меня так же, как и дядю. В Синих горах я уже встречался с послами Огнебородов и Широкозадов, но остальные… Они увидят меня впервые. — Ты принц и герой. Как они могут не впечатлиться? — мягко спросила она. Фили улыбнулся тёплой уверенности, которая звучала в её голосе. — Поэтому я и волнуюсь. Что если они не найдут во мне то, что ожидали найти? — Фили, — задумчиво проговорила она, встав перед ним так, что ему пришлось остановиться, — Думаешь, ты ещё ничего не доказал? Ты такой, каким должен быть. И… — девушка улыбнулась, — Ты тоже будешь оценивать их. Ты очень… То есть… — её лицо стало ярко красным, — Я хочу сказать, никто не станет сомневаться, что ты законный наследник Дурина, так же, как Торин. Фили не смог сдержать улыбки. — Спасибо, — искренне поблагодарил он, — Я это запомню. — Хорошо, — Сиф развернулась и снова пошла вперёд, — Потому что если нет, мне придётся сделать что-то ужасно глупое, чтобы напомнить тебе об этом. Рассмеявшись, Фили последовал за ней, удивляясь, как эта некогда тихая молодая женщина научилась флиртовать так, что этого устыдился бы даже его собственный младший брат. ********* Стоя в приёмном зале, переполненном гномами, которые пришли с каких-то дальних гор на востоке, Кили почти жалел, что не остался на Вороньей высоте. Не то, чтобы ему так уж сильно не хотелось быть здесь, встречая первую дипломатическую делегацию, прибывшую в Эребор на совет Семи Королевств. Если он хотел поддержать дядю и брата, его место было здесь, в этом холле среди встречающих, а потом в зале Совета так же, как и в сторожевой башне. Но на Вороньей высоте всегда был шанс, что туда неожиданно заглянет Тауриэль, а он всегда был этому очень рад. Сюда же она не придёт, во всяком случае теперь, когда в гору прибывали гномы из дальних королевств. Кили не мог дождаться того момента, когда эльфийка сможет свободно посещать Эребор, но, конечно же, это время настанет не раньше, чем ему будет позволено жениться на ней. Однако сейчас было не время мечтать, и младший принц заставил себя вспомнить о гостях, которые требовали его внимания. Члены посольской делегации были заняты разговором с его дядей и другими придворными Эребора, но в дальнем конце зала Кили заметил одинокую фигуру. Это была Ауда, дочь посла из клана Черновласов. Раньше он уже видел её с его братом, но сейчас Фили беседовал с другими гостями. Это была поразительно красивая молодая женщина, угольно-чёрные локоны и смуглая кожа с лёгким оливковым оттенком выгодно выделяли её среди более светлокожих девушек его собственного клана. Несмотря на довольно простое платье, редкие и дорогие драгоценные камни, украшавшие её одеяние и причёску, безошибочно свидетельствовали о её высоком положении и богатстве. И её богатые одежды, и гордая, выправленная осанка придавали молодой гномке чрезвычайно чопорный и отстранённый вид. При других обстоятельствах Кили воспринял бы это как вызов, который потребовал бы от него немалого обаяния и остроумия. Но сегодня он должен был всерьёз отнестись к своим обязанностям. И, кроме того, флиртовать с ней он не хотел: никаких игр, он просто будет внимательным хозяином. — Леди Ауда, — поприветствовал её Кили, подойдя. — Ваше Высочество, — она ответила на его поклон реверансом, — Ваше гостеприимство выше всяких похвал. — Со времени восстановления королевства вы первые гости, которые посетили нас, — объяснил он, — Мы рады видеть вас. Девушка рассмеялась. — Полагаю, это прозвучит глупо, но я слышала рассказы об этом месте всю свою жизнь. Мой отец и моя тётя говорили невероятные вещи о празднике в честь двухсотлетия правления короля Трора. Кили улыбнулся; от своего дяди он слышал те же самые истории. — Знаете, что если бы всё было иначе, моя тётя могла бы быть здесь королевой? — Ауда говорила без высокомерия, однако в её голосе звучало благоговение и что-то, похожее на сожаление. — Я знаю, — ответил он. Сестра посла, Бранка, когда-то была обручена с Торином, но потеряв дом и королевство, он разорвал помолвку и освободил её, — Не будь нападения Смауга, вы были бы принцессой, а меня бы не было здесь вообще. В её серых глазах читалось любопытство. — Моя мать вышла замуж за гнома из Синих гор. Если бы не изгнание, они бы никогда не встретились. — Это и впрямь была бы невосполнимая потеря, от которой никому не было бы добра, — заметила Ауда, и Кили увидел, как её взгляд метнулся к его брату. Неужели она уже положила на него глаз? — Наверное, быть изгнанником очень тяжело? — она снова повернулась к нему. Младший принц пожал плечами. — Я бы не сказал, что всё было так уж плохо; во всяком случае для нас с Фили. Мы выросли оседлыми, в то время залы Торина уже процветали. Другие — дядя, моя мать и кузены раньше познали гораздо худшие дни. Какое-то время они были настоящими бродягами. Так что нет, это было не очень тяжело. Хотя это было странно, расти в доме, о котором все говорили, что он на самом деле не твой. — Не могу себе даже представить, — проговорила Ауда с сочувствием. — Вы должно быть рады, что вернулись. Кили рассмеялся. — Для меня это не совсем возвращение. Но да, я этому рад. Потому что моё место здесь. Какое-то время она просто молча изучала его. Кили подумал, уж не размышляет ли она над всем, что он ей рассказал, ища в его внешности ключ к разгадке: молодой принц, привыкший к роскоши, но воспринимающий её просто как дополнение к своему рангу, который даже не озаботился тем, чтобы застегнуть на все пуговицы свой кафтан и не украшал ни волос, ни бороды. Он хотел объяснить ей, что никто из молодых гномов его клана не носил таких изысканных и замысловатых бород, как было принято у Черновласов. Хотя бы в этом отношении его внешность была вполне обычной. Тем не менее, её следующие слова удивили его. — Я вижу, что вы уже выбрали кого-то. С такими волосами она должна быть красавицей, — в голосе молодой гномки слышались любопытство и симпатия. Кили понял, что она смотрит на его серебряный браслет с волосами Тауриэль. Он кивнул. — Вы должны нас познакомить, — пылко продолжила она. — Боюсь, сегодня её здесь нет. — Значит, она прибудет позже с другими послами? — Нет. Она капитан нашего пограничного патруля, и сегодня она наверняка наблюдает за горой издалека. Кили понимал, что его ответ скорее вызовет новые вопросы, чем положит им конец. Гномы обычно защищали своих женщин, а не полагались на их защиту. На лице Ауды отразилось удивление. — Как необычно. Но она благородного происхождения? — Я не встречал народа благороднее, чем тот, к которому она принадлежит. Он знал, что сама Тауриэль считала себя низкорожденной, но это, конечно же, было смешно, и он не собирался повторять молодой гномке её слова. — Вы должны сказать мне, кто она! — настаивала она, глаза её горели нетерпением, и Кили тотчас же пожалел, что невольно возбудил её любопытство. Её нетерпение несомненно сделает правду ещё более шокирующей. — Её зовут Тауриэль. Она Сильван. — Сильван? Вы хотите сказать, она эльф? — похоже, она решила, что неправильно его поняла. — Да, — подтвердил он, как будто в этом факте не было ничего необычного. — О, — в следующее мгновение её смущенное лицо расслабилось, словно она наконец-то поняла, что он хотел ей сказать, — Значит это политический союз, чтобы скрепить недавний мирный договор с эльфами. Простите, это должно быть… — Не стоит, — принц тихонько засмеялся, её сочувствие забавляло его, — Я выбрал её сам. Ауда не ответила, только внимательно смотрела на него. Какое-то время Кили не прерывал её молчания, потом с некоторой холодностью продолжил: — Вы должны признать, что гораздо приятнее делать выбор по любви, чем по политическим причинам. Когда это возможно. В этот момент он понял, что говорит ей это не только для себя, но и ради Фили; он подозревал, что дочь посла Черновласов довольно честолюбива. — Когда это возможно, — согласилась она наконец, — И всё же мы не всегда получаем то, что хотим. Её тон был резок, и Кили утвердился в мысли, что девушка и впрямь считала его безответственным вторым наследником, не понимавшим ни собственной значимости, ни своего долга. — Простите, я не хотел оскорбить вас, — он сказал это скорее из чувства такта, нежели искренне раскаиваясь. — Я тоже, — выдохнула она, почтительно склонив голову. От последующих неловких объяснений Кили спас Фили, который вернулся, чтобы сопроводить Ауду в зал, где был приготовлен праздничный ужин. Девушка пылко улыбнулась ему. Кили следовал за ними в одиночку. Он чувствовал необъяснимое раздражение, но на себя или на неё, он не знал. Конечно, он знал, что не может ожидать, что окружающие примут его выбор без вопросов, и всё же почти забытая мысль о том, что из-за этого его считали ненормальным или ещё хуже, недостойным, просто сводила с ума. Ему придётся быть начеку и держать язык за зубами или он рискует обидеть кого-то, и улыбки Фили дела не исправят. Глядя на Ауду, держащую Фили под руку, Кили думал, относятся ли слова, которые она ему говорила, также и к его брату? Придётся ли ему заключить политический брак, вместо того, чтобы жениться на той, кого он хотел? Младший принц не был уверен, как обстояли дела между его братом и Сиф — в последнее время он проводил в горе не так много времени, чтобы часто видеть их вместе — но одно он знал точно: Фили очень привязался к ней. Сиф была дочерью дворянина, а значит была вполне достойной партией даже для принца. Кили всегда был уверен, что у Фили нет никаких причин, чтобы не выбрать её. Но теперь, встретив Ауду, племянницу женщины, которая когда-то была обещана Торину исключительно по политическим причинам, он вспомнил о том, что брак может также укрепить отношения между королевствами или обеспечить благосклонность союзников. Но сам Кили сделал выбор, следуя яростному порыву своего сердца, и снова в который раз возложил этот долг на плечи брата. Взгляд молодого гнома впился в медные волосы эльфийки, обрамляющие его запястье, и впервые он понадеялся, что его выбор не будет стоить Фили дороже, чем он себе представлял. ********** — Мне правда пора идти. С вершины крепостного вала на Вороньей высоте Тауриэль видела, что группа гномов, выехавших из Эребора, почти добралась до башни. Когда этим утром она пришла, чтобы отчитаться о патрулировании, Двалин сказал ей, что Кили будет сопровождать членов совета, чтобы показать им укрепления. И она не хотела быть здесь, когда они придут. Эльфийка с улыбкой повернулась к татуированному гному. — Спасибо за завтрак и компанию. — Ты должна остаться, — повторил он во второй раз за сегодняшнее утро, — До конца месяца они в любом случае узнают о тебе. Так покажи им, что ты не просто имя, но и личность. Тауриэль мягко покачала головой. Ей не хотелось, чтобы эти незнакомцы судачили о ней без причины. — Не позволяй им думать, что ты их боишься, — закончил гном. — Нет, я не… Нет, с её стороны было глупостью думать, что такой опытный воин, как Двалин, видевший на своём веку даже больше битв, чем она сама, не увидит её страха. Она боялась того, что эти чужеземцы неправильно оценят её, потому что даже если их суждение не повлияет на неё, оно отразится на Кили. Но Двалин был прав: так или иначе, они всё равно узнают о ней. И увидев её, они по крайней мере смогут строить свои самые смелые предположения на правдивом фундаменте. Эльфийка сделала глубокий вдох. — Я останусь. — Молодец, девочка! — родич короля широко улыбнулся, и Тауриэль с интересом подумала, как часто эта улыбка доставалась юным Фили и Кили. Во всяком случае, это была награда, достойная того, чтобы за неё побороться. Следом за Двалином она спустилась с крепостного вала вниз, во двор над горным озером. Когда она впервые стояла здесь, сражаясь с личной гвардией Азога за свою жизнь, она едва ли могла подумать о том, что на этом самом месте ей придётся столкнуться с совсем другим врагом. Но в каком-то смысле, ситуация была похожей: один неверный шаг, и она может потерять того, кого так сильно любила. Тауриэль тряхнула головой, желая, чтобы избавиться от мрачных мыслей было так же легко, как от упавших на лицо волос. Чего это она вдруг так испугалась? Кили был принцем из рода Дурина, эта привилегия досталась ему от рождения, но даже этот факт не удержал её от того, чтобы прошлой зимой влюбиться в него, несмотря на неодобрение его дядюшки. Теперь же Торин изменил своё отношение к ним, так какая ей разница, что думают другие? За стеной послышался голос Кили, принц описывал заново отстроенную крепость. А потом он вошёл во внутренние ворота, а за ним стояло около дюжины других гномов. Тауриэль подумала, что сейчас он выглядел как-то особенно официально. На нём были богато изукрашенные парадные одежды, да и одевался он, судя по всему, гораздо более тщательно, чем всегда. Кили не был неряшлив — отнюдь нет — но его внешний вид обычно отличался непринуждённостью: последняя застёжка на его кафтане всегда оставалась расстёгнутой, как и ворот его рубахи. Сейчас он был застёгнут на все пуговицы, и Тауриэль подумала, что с непривычки он должно быть чувствовал себя неудобно. Увидев её, Кили на секунду заволновался, и она спросила себя, не ошиблась ли она, когда решила остаться? Но всё равно он слегка улыбнулся ей, прежде чем обратиться к гостям. — С мастером Двалином вы уже встречались, а это капитан Тауриэль, наш союзник и командир приграничного патруля Дейла, — сказал он. Эльфийка отвесила короткий профессиональный поклон. — Доброе утро, Ваше Высочество, милорды. — Вы та самая эльфийка, которая уничтожила капитана самого Азога? — спросил молодой гном, стоявший рядом с Кили. Итак, значит они уже говорили о ней? — Полагаю, этот подвиг принадлежит принцу Кили, — ответила она, — Я всего лишь имела честь сражаться рядом с ним. Двалин хрипло хохотнул. — Не позволяйте её притворной скромности ввести вас в заблуждение. Я видел эту драку; она сыграла свою роль так же хорошо, как и он. — А что скажете вы? — спросил молодой гном у Кили. Тот пренебрежительно рассмеялся. — Мне нечего добавить. Что бы я ни сказал, это только докажет то, что она превосходит меня и в боевых навыках, и в скромности. Слова принца позабавили юношу. Он улыбнулся. — Достойный ответ, — он окинул Тауриэль оценивающим взглядом, и ей стало интересно, к какому же выводу он пришёл. Они с Двалином сопровождали Кили до конца этой ознакомительной экскурсии. Приезжие гномы с уважением слушали, как Тауриэль вкратце рассказала о важности дальних патрулей для безопасности горы, и украдкой поглядывали на неё, когда думали, что она этого не видит. Потому ли, что они знали о её связи с Кили? Или же оттого, что никто из них никогда раньше не видел эльфа, да к тому же женщину? Теперь, когда её первоначальное волнение от встречи с незнакомцами прошло, она чувствовала, как к ней возвращается её привычная смелость, позволяющая ей встретиться с ними взглядом. Однако она не могла позволить, чтобы её поведение посчитали грубостью, ведь это непременно отразится на Кили, поэтому притворилась, что ничего не заметила, хотя ей пришлось чуть ли не прикусить себе щёку, чтобы не рассмеяться, когда один из гномов достаточно громко шепнул: — Как думаешь, она может двигать ушами, как кошка? Она почувствовала безумное раздражение, когда в самом конце ей пришлось в качестве прощания предложить ему всего лишь холодное " Доброго дня, Ваше Высочество», не обменявшись с ним ни единым прикосновением. Обычно даже будучи на дежурстве они чувствовали себя вполне свободно, чтобы позволить себе более сердечное расставание — подчинённые Кили в башне принимали их отношения и доверяли им обоим в достаточной степени, чтобы они могли не бояться их осуждения. Но в присутствии всех этих незнакомцев им обоим инстинктивно приходилось держаться настороже. Глядя как он уходит, Тауриэль ощущала почти физическую боль в груди. Что с ней было не так? Сегодня она даже не планировала увидеться с ним, и это бесстрастное прощание вовсе не лишило её чего-то, на что она надеялась. Неужели любовь к нему ослабила её настолько, что она не могла находиться рядом и не чувствовать острого желания прикоснуться к нему? Потому что Кили и впрямь был ей нужен, и это желание затрагивало и её тело, и душу. Она думала, что потерять его тогда на Вороньей высоте было бы жестоко, потому что иначе они никогда не получили бы возможности узнать, могут ли они по-настоящему любить. Но теперь, зная, что она любит его, это казалось ей едва ли не большей жестокостью: если расставание всего на несколько дней причиняло ей такую боль, то потерять его навсегда было бы невообразимо больно. Тауриэль не знала, что полюбив Кили, она станет полностью зависимой от него, иначе она предпочла бы попасть в снежную бурю, но не пошла бы с ним в Эребор. И хвала Валарам, что она этого не знала. ********** Торин подождал, пока все шесть послов прибудут в Эребор, и только потом показал им Аркенстон. Это была первая демонстрация камня с тех пор, как он получил его после битвы. Первые месяцы сам Торин почти не смотрел на него, он ненавидел вспоминать о том, что когда-то ценил его больше жизней родных, друзей и соседей. И хотя тогда им владело безумие, он всё равно не мог отрицать того, что это произошло именно с ним. В конце концов Торин решил поместить камень туда, где он станет достоянием всех его подданных, а не только сокровищем, которое принадлежит одному только королю. Из зелёного эреборского мрамора он заказал статую Дурина I и приказал установить её в вестибюле, там, где когда-то должна была стоять золотая скульптура, изображавшая короля Трора. Аркенстон станет первым из семи драгоценных камней, которые будут украшать золотую корону на челе новой статуи. Каждый гном в Эреборе имел право считать Дурина своим предком, поскольку он был патриархом клана Долгобородов, и поэтому Аркенстон принадлежал им всем, как его сыновьям. После торжественного открытия статуи Торин с удовольствием отметил, что этот жест полностью оправдал все его надежды. Но гораздо более тяжёлое испытание ожидало его на следующий день, когда собрался совет, и король с советниками принялись рассказывать о том, как был отвоёван Эребор. Многие слышали эту историю частично, но всем не терпелось узнать её целиком, от начала и до конца. И хоть Торину и не хотелось останавливаться на своём безумии, он не мог не упомянуть о решениях, принятых под действием драконьего недуга. Послы терпеливо слушали, пока Торин, Балин и Даин по очереди рассказывали о походе и последующей битве, а потом в наступившей тишине один из них прямо задал неизбежный вопрос. — Значит, вы поддались тому же безумию, что овладело вашим дедом, Трором? — это говорил посол Жесткобородов, Яри. — Это правда, — ответил Дубощит, — Но я преодолел его с помощью родных и друзей, тех самых, что заседают теперь в моём совете и помогают править этой горой. — Я не сомневаюсь в ваших словах. Я просто хотел прояснить мотивы ваших поступков. — Уверяю вас, если бы мне дали второй шанс, я бы не стал повторять своих ошибок, — спокойно ответил Торин. Он знал, что как представители других королей и возможных союзников, эти послы имели все основания для того, чтобы сомневаться в нём, но всё равно чувствовал себя уязвлённым. Два года назад никто из них не согласился присоединиться к нему или оказать помощь в этом походе, а теперь все они считали себя вправе критиковать его за то, что он делал то единственное, на что был способен в тех обстоятельствах. Если бы они на самом деле хотели, чтобы всё было по-другому, им следовало быть рядом, когда он отвоёвывал Эребор. Очевидно, так думал не он один, потому что глава делегации Камненогов сказал: — Учитывая, что в его распоряжении была лишь горстка воинов, и некоторые из них ещё не доказаны, король заслуживает от нас доверия, а не осуждения. Разве его успех не говорит сам за себя? — Так и есть, — согласился Яри, — Род Дурина нас пока не подводил. Так вот что стояло за всеми этими протестами: намёк на то, что род Трора проклят, испорчен, слаб — как бы это ни называлось. Во время долгих бездомных скитаний Торин уже слышал подобные шепотки, что разорение и потери, понесённые семьёй Трора, были верным признаком того, что династия подходит к концу, и что трон в скором времени вернётся к младшей ветви королевского рода, и ближайшим в очереди был кузен Торина, Даин. Торин не верил этим мрачным пророчествам даже сейчас, после того, как столкнулся с ужасающей истиной о болезни, которую унаследовал от деда. Он уже доказал, что был сильнее этого, и что ещё более важно, его племянники, которые продолжат его род, никогда не проявляли никаких признаков семейной слабости. Возможно, это было результатом того, что они выросли там, где золото и положение значили намного меньше, чем здесь, в Эреборе, где на него давила тяжесть наследия и славы этих старых залов. И теперь, когда Махал благословил их возвращением, Торин не сомневался, что род Дурина будет процветать через его наследников, во всяком случае, через Фили. Кили с его любовью к эльфийке скорее всего будет тупиковой ветвью на королевском семейном древе, но Торин не собирался противиться его выбору просто ради продолжения династии — даже если разлучить его с Тауриэль, у парня наверняка не будет никого другого. К облегчению Торина о скрытой слабости королевского рода больше не было сказано ни слова, и разговор перешёл к другим вопросам. Но увидев обеспокоенные взгляды, которыми обменялся Яри с другими членами совета, Торин ощутил тревожную уверенность, что к этому вопросу они ещё вернутся.