Вожделенная награда за поражение

      Он видит его.       Он видит его, и всё остальное будто бы в одночасье меркнет, скрываемое туманом дикого безумия, что готово сорвать с петель накрепко зафиксированный замок над дверью, именуемой надеждой. Всё вокруг в одно мгновение становится столь неважным и призрачным, и фигура самого Томаса отчего-то расплывается, и кажется, будто он может увидеть сквозь трещины чувства, что были запретны капитану Джеймсу Флинту, когда-то давным-давно похороненные вместе с именем Джейма МакГроу, который сейчас готов воскреснуть вновь.       Медленно, очень медленно Джеймс делает шаг вперед, боясь того, что сейчас призрачная иллюзия, что он столь опрометчиво принял за реальность, улетучится, и в этом мире, в его личном мире, полном одиночества и страдания, войны и убийств, больше не будет Томаса Гамильтона, улыбающегося ему так легко и свободно, словно и не существовало этих десяти лет. Словно они стоят сейчас в гостиной Гамильтоных, и никто в этом мире не в силах помешать их объятьям, которые каждый в этот момент так желает. Словно все политические интриги, все волнения этого жестокого мира, требующего незамедлительных решений, теряют свою ценность, растворяясь в дымке незначительности, утопают в водовороте стремительных чувств, которые являются единственно важными в данный момент.       Он до сих пор с лёгкостью готов был поверить в то, что это неправда. Что кто-то, затеяв замысловатую игру с его разумом, проник в голову, призвав ту часть его покорёженной души, что ещё хранила в своей памяти образ Томаса, и заставив его поверить в возможность их невероятной встречи. Всё было столь до крайности невозможным. И он не мог понять, почему ему ещё хватает благоразумия столь спокойно ожидать здесь на пороге, глядя в любимые глаза, но не решаясь сделать шаг вперёд, когда как всё его естество жаждет этого невероятно сильно.       Томас пришёл в себя первым.       Он сделал небольшой шаг, всё ещё вглядываясь в знакомое лицо, давно забытым жестом склонил голову, и его глаза горели прежним блеском, который Джеймс так сокровенно хранил в своём сердце и тщательно оберегал, боясь забыть эти добрые глаза и потерять в жизни единственный оставшийся ориентир. Хватает мгновения, чтобы Томас кинулся вперёд, протягивая к нему руки и ощупывая тело на возможные повреждения.       — У тебя кровь, — его взгляд был полон неприкрытого беспокойства, а в голосе проскальзывала дрожь. — Ты ранен?       А Джеймс буквально почувствовал, как его тело стремительно утрачивает былое напряжение, которое сковывало его всё это время. Достаточно было одного голоса человека, стоявшего напротив, чтобы поселить в его душе спокойствие, которое давным-давно, казалось, позабыло дорогу туда.       — Не думаю. Полагаю, это не моя кровь, — ответил он немного отрывисто. В горле пересохло, и слабость, прилившая к его телу, была совсем не связана с минувшим боем. Он чувствовал, что ноги готовы подкоситься прямо сейчас, и его вес практически полностью переходит на поддерживающего его Томаса, поэтому вернуть себе самообладание являлось сейчас его главной задачей, дабы не показать свою минутную слабость.       Джеймс с трудом возвратил ногам былую уверенность, но не двинулся с места, не в силах заставить себя отойти от манящего жара чужого тела. Он даже не осознавал, насколько истосковался по нему и сейчас, испытывая давно позабытые чувства, готов был с лёгкостью поддаться соблазнам, и больше нисколько не хотелось сомневаться в том, что всё, происходящее вокруг, всего лишь сон.       — Что же, понимаю, — лицо Томаса немного помрачнело. — Но всё же позволь мне осмотреть тебя. Один уважаемый человек сказал мне, что в разгар боя он может забыться настолько, что даже не ощущать собственную боль.       Джейм приподнял бровь, неловко улыбнулся, прекрасно зная, кто был этим человеком.       — Вероятно, он знал, о чём говорит, — усмехнулся он.       Томас аккуратно, но всё же ощутимо твёрдо направил его в сторону кровати, усаживая Джеймса на неё, деловито осматривая его промокшую кровью рубашку. МакГоу даже представить себе не мог, насколько шокирующее и печальное зрелище из себя он представляет в данный момент, потрёпанный и окровавленный он очевидно наводил соответствующий ужас на непривычного к таким зрелищам Томаса. Непростительной небрежностью, за которую сейчас он несметное множество раз мысленно корил себя, рассматривая полные беспокойства глаза напротив, было являться сюда в таком виде сразу же после сражения.       — Видишь, я же говорил, что ты ранен.       Под слоем рубашки оказалась небольшая, но достаточно глубокая рана на груди.       Руки Томаса были, на удивление, уверенными, и точность, с которой он выполнял необходимые действия, полагающиеся при подобного рода ранах, невольно заставляли Джеймса задавать себе вопросы о происхождении столь неожиданного умения. Он вновь и вновь возвращался к теме о том, что тринадцать лет жизни, вырванные у них коварными действиями Англии, привнесли в неё соответствующие изменения, и ошибочно было полагать, что всё сразу встанет на свои места, как только они встретятся вновь. Некая неловкость, заметная лишь взгляду тех, кто хорошо знал этих двоих в прошлом, которая сейчас присутствовала между ними, была неизбежным вариантом развития событий, но Джеймсу не хотелось ощущать того, что он ощущал сейчас.       Горечь, появившаяся на языке, давала понять, что ему будет нелегко отбросить прошлое, что сотворило из Джеймса человека, который сейчас сидел напротив Томаса. И его единственно существующим желанием было сорвать с себя все эти пропахнувшие грязью и чужой кровью одежды, вместе с ними освобождаясь и от ноши прошлого, именуемой капитаном Флинтом, чтобы Томасу никогда не пришлось касаться руками столь порочного чудовища.       Джеймс МакГроу был противен сам себе. Он замер в одной позе, позволяя рукам Томаса накладывать повязку в районе его груди, но его мысли были мрачными и неподдающимися успокоению, когда как сердце сходило с ума от восторга и всепоглощающего чувства любви, истосковавшееся по присутствию этого человека.       — Откуда у тебя бинты? — обеспокоенно поинтересовался Джеймс, выражая внезапно пришедшую ему на ум мысль, что заложнику в стенах дома губернатора не полагалось иметь предметы такого характера в собственной комнате.       Томаса, казалось, удивил этот вопрос. Он неловко улыбнулся, опустив глаза. Джеймс не мог не заметить, что в отличие от него самого, что пожирал глазами мужчину напротив, тот всячески старался уделить своё внимание исключительно ранам на его теле и кидал на МакГроу лишь быстрые взгляды, не поддающиеся расшифровки. Это по меньшей мере являлось довольно странным.       — Я позволил себе воспользоваться безграничной щедростью мистера Роджерса по прибытию сюда и попросил его обеспечить мне доступ к предметам первой необходимости, так как допустил неосторожность во время плавания и нуждался в медицинской помощи. Нет, нет, — поспешил заверить Джеймса Томас. — Не стоит беспокоиться, теперь всё в полном порядке.       Вспыхнувшее беспокойство не желало просто так покидать Джеймса, и он внимательно оглядел всего Томаса, желая найти подтверждение его словам. И в скором времени взгляд приметил под левой штаниной у мужчины виднеющийся край бинта, что давало возможность предположить о месте травмы, которую тот получил во время путешествия сюда, а от дальнейших расспросов Томас лишь отмахнулся, вновь напомнив и заверив, что инцидент был полностью на его вине и в данный момент не требует волнения.       Мысль о том, что кто-либо из солдатов на корабле мог быть причиной травмы Томаса, заставила Джеймса скривиться и шумно втянуть носом воздух. Он сделал едва заметное движение головой, но это по неясным причинам подтолкнуло Томаса к тому, чтобы резко отдёрнуть руку, тянувшуюся завязать узелок на груди. Под удивлённым взглядом Джеймса он поспешно исправился и, быстро затянув бинт, отвернулся, отойдя на несколько шагов назад.       Напряжение, что легко читалось по его плечам, могло показаться неуместным, если бы Томас находился в кругу друзей, но однако сейчас тот по неясным причинам находил общество Джеймса неприятным или, что более вероятно, тяготился от незнания того, как именно ему стоит себя вести. Джеймс соврал бы, если бы ответил, что не задаётся тем же вопросом.       Джеймс МакГроу прочистил горло, возможно, впервые в жизни не находя слов для начала разговора, но Томас опередил его.       — Какова цена, которую требует с тебя мистер Роджерс, в обмен на, полагаю, моё освобождение? — спросил он, по-прежнему не поворачиваясь к Джеймсу.       — Эта цена приемлема для того, чтобы обеспечить твоё дальнейшее благополучие, и позволь заверить тебя, что в скором времени ты больше не будешь обременён необходимостью находиться в четырёх стенках этого несносного места. Я сделаю всё, чтобы ты был свободен, уверяю тебя.       Убеждающие слова, которые он произносил с такой небывалой горячностью и чувственностью, впервые затрагивали то, что покоилось в самой душе Джеймса МакГроу. Несвойственная ему искренность сквозила в каждой фразе, что прорывалась сквозь напряжённо сжатые губы.       Томас повернулся, одаряя Джеймса грустной улыбкой.       — Я знаю, — мягко сказал он. — Лишь хотел увериться в том, что мистер Роджерс не требует с тебя невыполнимого условия, которое бы пошатнуло твою гордость и положение в кругу подчинённых пиратов. Думаю, сейчас это особенно важно для тебя.       Джеймс обессиленно опустил голову и тяжело вздохнул. Вполне очевидным было то, что неловкость, которую ощущал Томас, была связана с тем, что он в действительно не знал, кого видит перед собой в данный момент — человека, которого давным-давно знал, или жёсткого пирата, и его мысли обуревали сомнения в достоверности тех фактов, о которых тот, вероятно всего, прекрасно был осведомлён. Слухи, ходившие о капитане Флинте по всему Старому и Новому свету, не мог пересказать разве что младенец, который ещё не был в состоянии говорить, и было бы большим заблуждением полагать, что они не дошли до Томаса.       Джеймс хотел бы избежать этого разговора.       Тот маленький миг их первой встречи вселял надежду на иной исход…       — Вероятно, ты наслышан о деяниях капитана Флинта, — проговорил он, рассматривая морщины на своих собственных ладонях так тщательно, словно видел их впервые. В его голосе слышались досада и сожаление, которые, являясь результатом недоверия Томаса, в полной мере отражали то, что чувствовал глубоко в душе сам Джеймс. — Глупостью было полагать, что это не так.       Томас тотчас подтвердил его опасения.       — Да, мистер Роджерс долго уверял меня в том, что Джеймс МакГроу, которого я так хорошо знал и любил, теперь носит другое имя. И мне, признаюсь, сложно было поверить в этот абсурд.       Этот тон был хорошо знаком Джеймсу. Выдержанные в нейтральных тонах фразы и равномерно звучащий голос, произносивший их в должной манере, соответствовал этикетам Лондонского двора, который допускал лишь такое показательное равнодушие за истинно верное поведение добропорядочных граждан. Таким образом Томас разговаривал с теми людьми, которых считал потенциально опасными для собственного благополучия, имеющих склонность к обесцениванию любых речей, что они слышали, и беспрекословно подчиняющихся Английским законам. С теми, кто так или иначе, являлись закоренелыми материалистами и были совершенно лишены радикального видения этого мира с его прогрессирующими идеями и изменениями.       Томас никогда не разговаривал с ним подобным образом.       Такая манера поведения была необходимостью в кругах, подобных тех, в которых ворочался Томас, для того, чтобы скрывать свои истинные чувства и намерения, не дав им пролиться сквозь потерянный самоконтроль и стать для посторонних почвой для осуждения. Джеймс хорошо знал это. Поэтому он нисколько не заблуждался, находя понятную причину этих слов. Томас не стал бы вести себя с ним подобным образом, если не был бы в смятении, а это читалось в его глазах, которые рассматривал Джеймс с такой внимательностью и чуткостью. Известия о зверствах капитана Флинта, вероятно, приводили его в настоящий ужас, однако он видел перед собой человека, которого в прошлом когда-то безмерно любил и уважал, и оттого, что эти два образа никак не желали сочетаться в единое целое, он не знал, как ему следует быть.       Джеймс хотел убедить его, что он по-прежнему тот человек, которого он знал, но ироничным было то, что он сам не верил в это. Однако, он ни в коем случае не желал бы, чтобы Томас, единственный, чьё мнение для него было важным, считал его тираном и кровожадным убийцей.       — Допускаю, что часть того, что он говорил тебе, вполне соответствует действительности, — медленно проговорил он и поднялся, слегка скривившись от неожиданной боли в груди. — Однако не стоит так легко доверять этому человеку, который совсем не так прост, как кажется, и, надо полагать, этими разговорами преследует лишь одну цель — посеять сомнения в тебе насчет меня. Не могу не сказать, как сильно меня это расстраивает.       Лицо Томаса дрогнуло, маска приличия и достопочтенности рисковала быть сброшенной, и он не в силах далее смотреть на Джеймса МакГроу, что так искренно глядел на него в ответ, возбуждая в памяти прежний образ, отошёл в сторону, устремляя свой взор в единственное в комнате окно.       — Человек, о котором ты говоришь, — с необычным жаром возразил Томас, — вызволил меня из места, куда я был направлен своим оскорбленным отцом, и присутствие в котором, надо признать, не доставляло мне удовольствие, — печальная улыбка тронула его уста. — Узнав из неизвестных мне источников о моем местоположении, Вудс Роджерс пришёл ко мне и предложил заключить сделку, условия которой не разглашались мне до тех пор, пока мы не высадились на остров, по странным стечениям обстоятельств оказавшимся тем самым островом, устройство которого я обязан был обеспечить в те годы, когда еще мог называться лордом. Затем я выяснил, что должен стать основанием для шантажа капитана пиратского корабля Джеймса Флинта, который противился становлению на этом острове законной власти английской короны. Какого же было моё удивления, когда я узнал, что названный капитан известен мне под другим именем — именем Джеймса МакГроу.       Сердце Джеймса пропустило удар.       — Я поверить не мог, — продолжал Томас надломленным голосом. — Пират? Всё это время, с тех пор, как Эш потерял с вами связь, я гадал, что же могло случится с тобой и Мирандой, но и представить не мог, что каким-то образом вы окажетесь здесь. В месте, которое положило начало крушению наших жизней, крушению твоей карьеры и нашему расставанию. В месте, ради будущего которого мы столь многим пожертвовали и остались ни с чем…       Не дав Томасу договорить, Джеймс сорвался с места, влекомый внезапно вспыхнувшей ненавистью при упоминании им ненавистного имени.       — Потерял с нами связь? — повторил он слова, произнесённые Томасом о Питере Эше с затаенной злобой. — Значит, этой ложью он пичкал тебя одновременно с теми письмами, которые он присылал нам, с известиями о твоей смерти? Этот человек был настоящей подлой мразью, мне до сих пор неизвестно, каким образом мы могли приютить его на наших шеях и не распознать эту лицемерную сгнившую натуру в тот самый момент, когда это было необходимо. Мы были слепы, и это нас погубило!       Он знал, что вполне возможно своей несдержанностью ещё больше отпугнёт Томаса, однако не имел сил для того, чтобы утихомирить и удержать себя от горьких воспоминаний, что появлялись перед глазами. Не было на свете человека, которого он ненавидел больше, чем Питера Эша, предателя и лицемера, столь легко и подло испоганившего их жизни за жалкое подобие господства на далеком городе Каролины. Упоминание этого человека вызывало в его груди всплески неконтролируемой ярости, и сонма проклятий вертелось на языке, желая вырваться наружу. Глаза Томаса тускнели с каждой фразой, которую произносил Джеймс, в адрес ненавистного Питера Эша, и он медленно сжимал обивку кресла, возле которого стоял, желая успокоится.       — Мы были хорошими друзьями с мистером Эшем, — как-то потерянно отозвался Томас. — Мне хотелось бы думать, что были основательные причины для его измены…       — Основательные причины? Причины?! — Джеймс уже явно не контролировал себя, он говорил жёстко и зло, позабыв о том, перед кем сейчас находится. — Его измена послужила тому, что ты был заперт в бедламской больнице! Что тебя и твои помыслы унизили, начисто переврав всё то, чем ты руководствовался, и пустили по ветру все наши планы и мечты. А ты ещё допускаешь мысль, что его лицемерные действия могут иметь оправдания?       Он перестал мерить комнату тяжелыми шагами и замер. Его искривлённое в страшной гримасе лицо, то, с которым он несметное множество раз безжалостно совершал убийства и грабежи — сжатые в напряжённую полосу губы и яростный животный взгляд без тени человеческих эмоций — обратилось в сторону замершего Томаса. И хватило секунды, чтобы на месте кровожадного чудовища, о котором слыли слухи по всему океану, внезапно возник безмерно страдающий и несчастный человек, в глазах которого стояла влага. Маски были сброшены, а рык, который вырвался у Джеймса сквозь зубы, больше напоминал стон умирающего животного. Такая перемена не могла не удивить и не растопить доброе сердце Томаса, и от его недавнего страха перед лицом этого человека и от недоверия не осталось и следа. Он не знал, что скажет Джеймс в следующую секунду, однако уже догадывался, что это будут слова настоящего Джеймса МакГроу, того, которого он показывал далеко не всем, и когда-то лишь Томас удостаивался чести лицезреть обнажённую душу этого человека.       — Когда мы обратились к лорду Эшу спустя столько лет, — произнёс Джеймс глухим голосом, — прося помощи и ещё не зная всей правды о своём прошлом, я позволил нашему разговору состояться, не увидев угрозу. И это погубило её, а я ничего не смог сделать.       — Миранда?       Глаза Томаса резко округлились, он шёпотом произнёс имя, уже зная, что ему скажут в ответ, но не желая этого слышать.       — Она мертва, — кивнул Джеймс и закрыл глаза. — Виной тому человек, которого ты сейчас пытался оправдать.       Её лицо, измождённое мёртвое лицо по-прежнему являлось к нему во снах, заставляя просыпаться в холодном поту, и каждый раз, стоило его мыслям невольно обратиться к событиям того дня, как горечь и сожаления, терзающие его душу, начинали сводить его с ума. Он множество раз проигрывал у себя в голове исход возможных его решений, которые могли бы не привести к подобному концу, и всяческий раз ненавидел себя за то, что позволил ей оказаться на том корабле. Если бы только они знали, что Томас жив, если б только предположили… всё могло было закончиться иначе.       — Англия забрала у меня всё, что я так любил и дорожил — будущее, что могли бы мне сулить карьерные свершения, тебя, Миранду, — голос Джеймса дрожал, и он прекрасно чувствовал, что на грани, — что ещё мне оставалось, кроме как объявить ей войну?       Он задал этот вопрос, крепко сцепив зубы, потому что иначе эмоции, что долгое время находились глубоко погребёнными под гранитной стеной его собственного самоконтроля, грозились прорваться наружу. Совершенно невозможным было обсуждать всё это с привычным хладнокровием.       — Я нисколько не оправдываю тех ужаснейших бесчеловечных поступков, которые совершал, лишь даю им объяснения, — продолжил он. — Ты думаешь, что капитан Флинт — чудовище, однако я лишь пытался жить с тем, что мне осталось после вашей смерти, пытаясь заглушить боль от потери и желая сделать Нассау сильным и независимым, как когда-то мы втроём мечтали. Со времен я всё меньше видел конечную цель своего существования в становлении порядка на острове, и всё больше желал лишь заполнить пустоту, поселившуюся в своём сердце. Возмездие, ярость — вот, что двигало мной, и я готов был бросить весь мир на колени, не зная, куда меня это приведёт, но эта мысль дарила необходимое успокоение.       Он снова замолчал, собираясь с мыслями, а после снова заговорил.       — Перед тобой стоит человек, в котором ты едва узнаешь того Джеймса МакГроу, известного тебе ранее, и сейчас, надо думать, испытываешь ко мне смешанные чувства. Однако, смею тебя заверить, что этот человек, невзирая на все события и зверства, что он совершал, любит тебя по-прежнему так же сильно и безумно, что и несколько лет назад.       Довольно легко было говорить всё это и изливать душу, однако Джеймс боялся оглядываться назад, воображая, что вместо ожидаемого понимания в глазах Томаса получит лишь большее осуждение и подкрепившуюся словами ненависть. Поэтому он закрыл глаза, сжимая пальцы в кулак.       — Ничего не изменилось с тех самых лет. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя… я… — он больше не находил слов для описания всего того, что чувствовал в данный момент, и захватившее его волнение способствовало тому, чтобы он не в силах было произнести ни слова.       Чужие ладони с нежностью дотронулись до его щеки, и Джеймс вздрогнул, выходя из оцепенения, чтобы столкнуться взглядом с безграничной любовью и добротой, что читались в глазах Томаса, сократившего расстояние между ними и сейчас прижимающегося к нему всем телом. Объятья, что последовали за этим действием, были столь сильны и являлись во множество раз лучше и понятнее любых слов.       — Джеймс, Джеймс… Любовь моя, — чередуя слова с поцелуями шептал Томас, и интимность этого момента заставляла сердце Джеймса отбивать неровный пульс с груди. — Поверь мне, не было ни секунды, чтобы я сомневался в этом. Ни секунды! Ты оскорбляешь меня, допуская мысль, что я мог поверить во все россказни Роджерса, когда передо мной живой пример того, что все его слова не имеют ничего общего с правдой. Признаю, твое становление пиратом удивило меня, и вначале я немного опасался того, что могу увидеть, однако важность слов Роджерса давно потеряла своё значение, стоило мне лишь увидеть тебя.       — Я скучал по тебе.       — Я тоже.       Джеймс ухватился за плечи Томаса как за спасительную шлюпку, а когда долгожданные губы снова коснулись его, все остальные мысли мгновенно потеряли ясность и важность. Как же он изголодался по этим прикосновениям. Он наконец-то мог касаться Томаса, как раньше. Мог ощутить дыхание на своей щеке и аккуратные нежные объятья, когда-то сводившие его с ума. Было бы сумасшествием представлять этот момент даже в самых безумных желаниях, и он до конца не могу позволить себе думать, что судьба была так щедра, позволив их встрече случиться. Но всё происходило взаправду…