вязь муравьиная почерка нежного

Светка, привет! Нам только вчера починили телефон, и я узнала, что ты, оказывается, опять в больнице! Ну как же так! Я приду к тебе завтра, а ты позвони мне, пожалуйста, вечером и скажи, что тебе принести. Сегодня освобождаюсь после двух, а к шести — репетиция у Пети. В твоей больнице тихий час с трёх до пяти, поэтому не встретимся, но эту записку через медсестру я тебе передам. Пару дней назад получила первое письмо от Диньки. Почта авиа, а письма идут целых две недели! Поэтому я отправляю свои каждые три дня, не дожидаясь ответа — скоро разорюсь на марках. На марках и телефонных звонках. Поскольку переговорные пункты работают с девяти утра до шести вечера, у нас есть только один час, чтобы пересечься. Когда у меня девять утра, у неё — пять часов вечера, так что к открытию я уже стою на пороге с горстью монеток наготове. Заказываю разговор с Магаданом, называю адрес переговорного, Дианину фамилию и жду. Обычно в течение 15 минут слышу: Магадан, третья кабинка! В кабинке стул, но я не сажусь — автомат ест монетки и требует новые так быстро, что успевай только забрасывать. Слышу её голос сквозь треск и пощёлкивание в трубке. Не хочется ничего говорить — только слушать, водя указательным пальцем по эмалированной поверхности таксофона, представлять, как вибрирует кончик её языка, прикасаясь к небу, когда она произносит звук “р”, как блестят её губы и подрагивает гортань под тонкой, почти прозрачной кожей. Вздрагивать каждый раз от требовательного писка автомата, торопливо опускать в щель очередную монету: да, Динь, конечно, слушаю, говори, пожалуйста, ещё. Говорит про институт, про мотоцикл, про занятия по английскому, про кино и ночные сеансы, про фильм на оригинальном языке... с кем ходила? Спрашиваю, чтобы послушать подольше голос. Долго подбирает слово. Со знакомой. Замолкает. С репетитором по английскому. Ночью? Свет, ну а когда, по-твоему, ночной сеанс?! Чувствую в голосе нервозность и раздражение — мне это не нравится. Быстро сворачивает тему: расскажи теперь ты мне. А сколько лет твоей знакомой? Много, Свет, — отвечает после паузы, мне кажется, что с некоторым сожалением, — около тридцати. Не могу сдержать улыбку. И она замужем — а вот этого я не спрашивала. Улыбка растворяется, на смену приходит непонятное чувство обеспокоенности, едва ощутимая тревога. Отгоняю его от себя, говорю, что скучаю, слышу ответный шепот в трубке. А потом связь обрывается — всегда внезапно. Диана говорит много и восторженно про свою магаданскую жизнь — теперь она везде носит с собой гитару, поёт ребятам из общежития, заводит знакомства, пишет песни. Понимаю, что в этом есть моя заслуга — я всеми силами старалась придать ей уверенность в себе, показать её исключительность и уникальность. Видимо, успешно, только что-то мне от этого теперь совсем не весело. Она там живёт, а я здесь считаю часы от звонка до звонка и каждые два часа хожу проверять почтовый ящик. Она рада меня слышать и скучает, а я извожусь от тоски и целыми днями маюсь. Я совершенно себе не принадлежу — каждые два дня бегу в переговорный пункт как одержимая и выхожу совершенно опустошенная от чувства собственного бессилия. Я не могу так жить — неопределенность разрывает меня на части, я опять не сплю и не могу протолкнуть кусок в горло. Год я так не протяну. Выслушав очередной пламенный монолог про веселые вечера в общаге филфака, пользуюсь моментом, спрашиваю: Диана, что мы будем делать? Вздыхает. Светик, я не знаю, пока никаких новостей, я сообщу тебе, как будет что-то известно. Интересно, а откуда она ждёт известий — думаю, прокручивая в голове разговор, понуро шагая на занятия. Через несколько дней решаюсь вернуться к разговору. Дин, ты узнавала про перевод? Вопросом бесцеремонно прерываю её рассказ, но у меня нет выбора — монеты на исходе. Замешкалась ненадолго — нет, ещё не узнала, но планирую зайти в деканат до конца недели. Дожидаюсь следующей недели — ни слова о переводе. Диана, не морочь мне голову, посвяти меня в свои планы! — терпение закончилось, ставлю вопрос ребром. Реагирует резко. Говорит, что ей непросто, мне-то легко из Питера её дёргать и подгонять, а у неё там вся жизнь — учёба и мать, которая костьми ляжет, но никуда её не отпустит. Она так убедительна, что я даже чувствую себя виноватой. И, только выходя из кабинки, понимаю, что прояснить ситуацию не удалось ни на йоту, и жизнь моя всё так же беспросветна. Ей-богу, не знаю, как она это делает, но противостоять этому невозможно, пока я вижу её или слышу, меня будто морок охватывает и кажется, что она во всём права. Но потом это проходит. До встречи завтра! Обеспокоенная твоим здоровьем, С.С. 25.10.1993 Привет, Света. Сегодня я опустилась на самое дно, но, судя по моим нынешним ощущениям, мне удалось от этого дна оттолкнуться. Не без посторонней помощи, правда. Не знаю, что будет завтра, но сейчас я чувствую себя непривычно легко и свободно, возможно, благодаря успокоительным таблеткам, которыми меня накормила мамуля, а может, из-за холодного душа, из которого она меня поливала. Заснуть теперь не могу. Мамуля тоже не спит. Велела держать дверь в комнату открытой, каждые 15 минут заглядывает и проверяет, в своём ли я тут уме. Завтра Петя придёт к тебе без меня — побуду дома, чтоб мамуля немного успокоилась, я её сегодня неслабо напугала. Дам ему письмо вместе с конспектами, которые для тебя подготовила. Обрисую тебе ситуацию вкратце. В среду я совершенно напрасно прождала час в переговорном пункте — Диана на связь так и не вышла. Решила не посылать телеграмму, а дождаться пятницы. В пятницу она рассказала мне очередную историю про свою англичанку, которая торопилась попасть в консульство для оформления документов на визу и охотно приняла предложение подбросить её на мотоцикле. На обратной дороге Диана рассчитывала успеть на почтамт к пяти часам, но у мотоцикла пробило колесо. Отправлением телеграммы она не озаботилась, ведь знала, что я буду ждать её звонок в пятницу. Я. Буду. Ждать. И она была чертовски права! Англичанка готовит Диану к конкурсу за вакансию на местном телевидении. Её мать считает, что это отличная возможность для профессионального развития — брать интервью у иностранцев и упражняться в синхронном переводе. Не думаю, что Диана на самом деле хотела бы этим заниматься, но общество англичанки определенно доставляет ей удовольствие. Только я не знаю, какое место в этом чудесном плане отведено мне. Как я, сидя в своей питерской коммуналке, могу тягаться с магаданской англичанкой из плоти и крови? И как в её голове уживаются одновременно два плана: перевестись в Питер, чтобы заниматься со мной музыкой, и работать переводчиком на магаданском телевидении? Вопрос мой ей снова не понравился, она упрекнула меня в нежелании войти в её положение, давлении и нетерпении, а потом звонок прервался на полуслове, так как монетки закончились, а вставить хоть слово в её пламенную тираду не представлялось возможным. Плохо поговорили, настроение кошмарно испортилось, деньги, отложенные на метро, потратила на телеграмму — извини, я очень скучаю — и пошла домой пешком. Сегодня утром я пришла в переговорный пункт, твёрдо решив обходить все острые вопросы стороной. Диана, по всей видимости, решила то же самое, только на свой манер, и не пришла вовсе. Поначалу я просто расстроилась, а к вечеру впала в уныние. Возвращаясь домой с занятий, увидела в витрине гастронома грейпфрутовый ликёр, такой, как мы пили в вечер, когда познакомились. На сэкономленные на телефонном разговоре деньги купила бутылку. Расчёт был на то, что я успокоюсь и сниму напряжение, а при хорошем раскладе — повеселею и крепко усну. Наверное, виной всему был мой голодный с самого утра желудок, но план по расслаблению с треском провалился. Плохое настроение стало совсем отвратительным, серые краски вокруг сгустились до предела, бутылка незаметно пустела, мысли путались. Фантазия рисовала красочные картинки — вот Диана мчится на мотоцикле, обдуваемая холодным ветром с залива, и её талию оплетают тонкие женские руки, на безымянном правой — простое обручальное кольцо, на левой — мелкими камнями переливается филигранный изящный браслет; а вот эти же руки в мерцающем свете экрана кинотеатра, скользят по узкому подлокотнику бархатного кресла, будто невзначай касаются Дианиных пальцев, поглаживая их как бы ненароком. Диане нравится, она замирает и украдкой любуется ими, а потом, уже сидя за рулем мотоцикла, выкручивает посильнее ручку газа, чтоб они сильнее сжимались вокруг неё тесным кольцом. По мере убывания жидкости в бутылке фантазии заходили всё дальше и становились всё более реалистичными, грань между ними и действительностью стала размытой, а потом и вовсе исчезла. А дальше я помню только фрагменты: ремешок от сумки, висящей на ручке двери, лестница на чердак, крюк, торчащий из балки, подпирающей крышу, деревянный ящик, подставленный под крюк, зудящая от солёной влаги кожа, испуганные глаза мамули и её тихий вкрадчивый голос, тёплая рука, вода, бьющая по лицу и стекающая за ворот холодными струями, горькое лекарство и приводящее в шок просветление рассудка. Теперь я ощущаю себя так, будто умерла и воскресла. Даже снова хочется есть и спать. Только, пожалуйста, не беспокойся за меня. Я приду к тебе послезавтра. Твоя чокнутая С.С. 1.11.1993