Какудзу/Хидан сборник

      Это случалось редко, но всё же случалось. Какудзу не мог уснуть, не хотел читать или продумывать снова путь, которым они будут следовать дальше. Какудзу ничего не хотелось, он просто лежал в кровати и скучал. Хидан тоже не спал. Его дыхание было ровным, но не глубоким, и иногда он ворочался на кровати, иногда двигались только его плечи или рука.       В конце концов, Какудзу спросил:       — Что не так?       Ровный тон, который не предвещает ничего плохого. Хидан медленно повернулся и несколько секунд осматривал фигуру Какудзу, его положение тела и его лицо. Темнота не позволяла увидеть много, только очертания.       — Не спится, — сказал он коротко, но, подумав, добавил. — Я часто вижу всякую хуйню из прошлого, вещи, которые хотелось бы забыть, но… Такое вроде не забывают.       Какудзу хмыкнул. Он не знал, что может пугать Хидана, который в свои двадцать два не видел жизни, но видел столько смертей. Хидан был человеком, который убивал себя чуть не каждый день — чего он боится?       — Чего ты боишься? — спросил Какудзу вслух, и Хидан усмехнулся.       — Не твоё, блядь, дело.       Его голос тоже звучал ровно, твёрдо: не гнев, а просто предупреждение. Какудзу пожал плечами.       Полежав несколько минут в тишине, Хидан сказал:       — Я расскажу тебе, если ты расскажешь мне.       Какудзу повернул к нему голову с тяжёлым взглядом. Просто привычка — Хидан не мог видеть.       — Я ничего не боюсь, — сказал Какудзу серьёзно и честно. Он вернул голову на сложенные на подушке руки, посмотрел в темно-серый потолок и продолжил. — Раньше было много разного, но сейчас нет.       Хидан звучал недоверчиво, когда отвечал:       — Перестань. Люди без страха — только мёртвые.       — Может, я мёртв.       Снова повисла пауза, а потом Хидан цокнул языком.       — Может, ты не обычный человек. Много ты знаешь пятисердечных? С чёрными щупальцами внутри? Пфф…       Какудзу обдумывал эту идею некоторое время, а потом усмехнулся. Могло ли быть, что Хидан пытался заботиться о нём и сказать что-то приятное? Нелепо, но имеет вероятность: сам Какудзу то и дело заботился о Хидане.       — Со временем всё теряет важность. Если не умрёшь раньше, то тоже поймёшь.       Хидан снова поменял своё положение в кровати, но продолжал смотреть на Какудзу во тьме. Его взгляд был внимательным, это чувствовалось, и мягким.       — Ну, а раньше? — спросил Хидан. Какудзу не знал, с чего начать.       — Я боялся смерти, — он улыбнулся. — Не боли, но того, что я исчезну, не оставив о себе следов. Знаешь, что в веках остаются только лучшие и сильнейшие воины, не так ли? Никогда даже вторые. — Какудзу сделал паузу, а потом откровения полились из него, как молоко из кувшина. — Я боялся разочаровать деревню, когда был совсем юн, боялся проиграть, боялся, что кто-то помешает моим планам. Я боялся разлуки и того, что мои чувства останутся непонятыми. Я думаю, что испытал всю гамму человеческих страхов.       — Было слишком много? — уточнил Хидан. — Они тебя съели, и теперь ты чувствуешь себя пустым?       Какудзу прислушался к себе. Он не смотрел на это таким образом. Чувствовал ли он себя пустым? Он так не думал.       — Нет, это про другое, — сказал он после раздумий. — Мне не всё равно, что происходит, но важность происходящего снизилась в сравнении с тем, что было раньше. Другие люди не важны. Их мнение не важно. Связь с ними не важна. Я сам по себе, и мне хорошо с этим.       — Ммм, — протянул Хидан, и в его голосе слышалось недоверие. Это раздражало. Какудзу не хотел продолжать эту тему, так что спросил:       — Что у тебя? Что тебя пугает?       Хидан долго молчал. Пытался избежать ответа или собирал в кучу все свои мелкие страхи, как бусинки, но в какой-то момент он просто начал говорить, и его слова текли так же легко, как слова Какудзу — бежали рекой, ничто не мешало им.       — Я простой человек, так что я опасаюсь многого. Может, так не скажешь, так должно быть, но мир полон всякого дерьма, с которым я не хочу иметь дела. Вот мертвецы, ты думал о ходячих мертвецах? Не как мы с тобой, а безумные куски плоти, которые желают только разорвать тебя на части и сделают всё для этого? Ты можешь подумать, что я брежу, но я читал заповеди Джашина, я знаю, что ритуал может пойти не так. Это не всегда зависит от веры. Я не хочу столкнуться с такой штуковиной, и я не хочу стать ей. Я не хочу встретить свою родню, ни в каком виде. Конечно, они уже мертвы — эти гады смотрят на меня из загробного мира и пытаются затащить на свою сторону, когда я провожу ритуалы. Мерзкие руки тянутся ко мне с той стороны, и это руки моего отца, моей матери, моей бабушки и тётки — я знаю их взгляд, я чувствую его. Презрение, ненависть, стремление уничтожить. Всё лучшее во мне — от семьи, — Хидан усмехнулся. — Или вот ещё, знаешь, как бывает: идёшь по дороге, споткнулся, свернул шею и умер. Ты можешь сказать, что я паранойю, ведь, в самом деле, я протыкаю себе сердце во время каждой битвы, а иногда ещё селезенку или лёгкое, или желудок, ммм, желудок… Но битва — это святое место Бога, и в битве Бог бережёт меня, как своего слугу, но в обычной жизни — что, если вне битвы он не захочет помогать? Это было бы справедливо — какой идиот убил бы себя так нелепо, но я идиот, я знаю это. В смысле, нет, я не самый тупой человек на свете, но и не самый умный. Я делаю глупости каждый день, иначе жить будет чертовски скучно — я сдохну с тоски. Скука и заточение тоже меня пугают. Тюрьма или что-то такое, откуда не выбраться, если просто убить кого-нибудь или себя. Такие места, я знаю, есть в горах. Джашинисты используют их, чтобы карать неугодных и, конечно, себя. Это страшная пытка — умирать такой смертью, ждать, пока кто-то другой умрёт, иначе ты не сможешь двигаться дальше. Хочешь смешное? Ироничное? Я прям чуть не писаюсь, — Хидан нервно захохотал. — Я боюсь боли. Не той, что я причиняю себе во время ритуалов, это ерунда, но той глубокой, долгой, невыносимой боли, какая бывает в пытках, когда ты даже не знаешь, выживешь или нет, и что с тобой сделают дальше, закончится это когда-нибудь или нет. Что-то изощренное, что должно вытащить из тебя личность и сделать послушным чужой воле.       Хидан сделал паузу, но это был не конец речи, Какудзу знал это интуитивно. Он ждал, и Хидан снова начал говорить.       — Или вот знаешь, иногда я думаю: мне всего двадцать два, мало ли, что будет через сорок лет, шестьдесят, двести — как там будет? Будет ли мне ещё приносить удовольствие моё бессмертие, моя вера, мои ритуалы, и все, чем я наслаждаюсь сейчас? А найду ли я новое? А если я разочаруюсь в том, что делаю, и мне не будет смысла жить? А не причиню ли я себе сам те пытки, которых боюсь? Может, акацуки — это неправильное решение, и много чего неправильно, а я не понимаю, что это ошибка, я увижу только через сорок лет. Что я буду делать с этим?       Какудзу усмехнулся, и это было звучно. Хидан посмотрел на него с вопросом на лице.       — Я знаю эти страхи, — Какудзу пояснил с улыбкой. — Что будет дальше и как жить с этим? Когда я создавал свою технику продлённой жизни, я много думал об этом, и потом, когда первые витки жизни подошли к концу, я снова задавался этим вопросом. Без моих старых целей, без моей любви, без моей собаки, без того и сего — что мне делать дальше? Но смысл всегда находится. Я здесь спустя девяносто один год, и я не хочу умирать. В целом, мне нравится жить.       Они оба замолчали, и Какудзу понял с запозданием, что снова попытался это сделать — заботиться о Хидане, утешить его, притупить его страхи. Но Хидан начал снова, про другое.       — Моя семья была отстой. Больные ублюдки, гнить им в земле. Какого только говна не случилось со мной в детстве, я ни за что не расскажу, это так унизительно… В общем, иногда это приходит мне во снах, и это значит, это всё ещё важно. Эти говнюки никак не вылезут из моей головы, и их руки… Эти руки отвратительны.       Картина была ясна, но Какудзу не спешил давать комментарии. После продолжительной паузы, во время которой Хидан, очевидно, застрял в неприятных воспоминаниях, Какудзу всё же решил сказать:       — Ты же понимаешь, что страх пыток — от воспоминаний о семье?       Хидан фыркнул. Вслух он добавил: «Что? Нет, бред!» — и снова замолчал. Когда Хидан снова начал говорить, Какудзу обнаружил себя на боку, почти упавшим в дрему. Он смотрел на тёмные черты Хидана, пока его глаза не устали, и он не прикрыл их, а после чуть не уснул. Наконец.       Хидан сказал:       — Твою мать, ты прав. Казу, как так? Какого чёрта ты что-то обо мне знаешь?!       Какудзу ответил спокойно:       — Ты много говорил сегодня. И я не обещаю, что не использую это однажды против тебя. Я плохой человек.       — Чушь, — возразил Хидан, и Какудзу не стал уточнять, о чём именно он говорит. Если это комплимент, то Какудзу даже не хочет знать — он держит лицо много лет, и никто не должен знать обратную его сторону. Если это о речи Какудзу, то он тем более не хочет знать — затянется долгий спор, в котором Какудзу выйдет из себя, и случится что-то дикое, как всегда бывало. Наконец, если Хидан так выражает доверие… Это запретная территория, на которую Какудзу больше не ступает. Никакого доверия, никаких близких отношений с людьми.       — Я ложусь спать, — ответил Какудзу коротко и снова прикрыл глаза. Это было так приятно. Темнота, наконец, окутала глаза мягкостью, тишина укрыла, как одеялом, и Хидан ещё успел сказать своё «спасибо» перед тем, как Какудзу провалился в сон.       Эта ночь и этот разговор положили начало многим ночам и разговорам, тянущимся нитью сквозь их партнёрские отношения. Хидан был осторожным, но настойчивым, и для Какудзу было очевидно, что он хочет подобраться ближе, знать о Какудзу больше, но это не казалось опасным. Хидан не хитрил, выдавал встречные факты о себе и был почти болезненно честен. Какудзу стал привыкать к этим беседам и стал использовать их как терапевтический способ отпустить старые воспоминания, закрыть старые раны.       В конце концов, Какудзу обнаружил себя, рассказывающим о знаках внимания, которые были приняты в его деревне, о том, что со временем не произошло глобальных изменений, о языке цветов, о том, как создавались созвездия, о том, что он интересовался этим раньше. Хидан рядом смотрел поочерёдно на Какудзу и на звёзды, и Какудзу готов был поклясться, что в его глазах был одинаковый от этого восторг. Какудзу видел, к чему это идёт, он начинал чувствовать Хидана, и это значило — понимать его чувства. Незаметно они стали близки, и Хидан, борясь с чем-то внутри себя, смотря на Какудзу с несвойственной ему скромностью, сказал: «Я бы хотел влюбиться. У тебя в жизни было всё, это просто возмутительно — в моей жизни была только боль и Джашин, и моя дерьмовая семья, которая тоже про боль, и совсем не было любви, нисколько!»       — Конечно, — размышлял Какудзу вслух, — это многое объясняет. Но любовь непредсказуема — тебе не достать её, просто потому что ты хочешь.       Мудрость, которой делился Какудзу, была чистой, вопиющей, почти мерзкой ложью. Любовь была последовательна и уже родилась между ними. Любовь шла от сердца, и Какудзу чувствовал её всеми пятью. Это глубокое, сильное чувство, которого Какудзу боялся, боялся его последствий — он пытался прикрыть его в своей речи влюбленностью, романтическим порывом, который, действительно, не имел никакого смысла и логического объяснения — банальная химия мозга, слепая проекция нездоровых конструктов психики. Какудзу не смотрел на Хидана, пока говорил, он смотрел на звёзды, но знал, что Хидан смотрит на него. И осознание, которое пугало его ещё сильнее любви, расцветало в его голове, его груди, выливалось светлым румянцем на щеки, уши и шею: пока они лежат под звездами и говорят про всякую романтическую чушь, пока Хидан смотрит на него, как на чёртовы звезды, великолепие которых не может отрицать даже самый суровый скептик, влюблённость тоже рождается между ними. Чудовищная в своей взаимности, она уже заполняет их головы, как какой-нибудь сильный наркотик. Какудзу знал, что надо делать. Не смотреть на Хидана, не отвечать на его интенции, не быть с ним, не говорить. Хидану как будто и не нужно было это всё прямо сейчас — он просто наслаждался моментом, такой наивный, он ещё не видел, что летит в бездну. Какудзу видел, Какудзу знал. Он не чувствовал этого уже очень давно, и всё же — он помнил это ярко, как будто это случилось прошлым месяцем. Он терял голову и чувствовал себя живым. Он чувствовал себя таким живым, таким реальным, ему казалось, что ничто в мире не может уничтожить его, ему казалось, что его сила абсолютна, и он — звезда. Яркий и разрушительный, и великий. Звезда, у которой есть своя система, которой нужно светить, которая просто умрёт без его света, которая нуждается в нём, которая — сердца Какудзу пропускают удар в ответ на эту мысль — любит его в ответ.