Какудзу/Хидан сборник

      Какудзу был в бешенстве.       Ладно, Какудзу не был в бешенстве, но он был чрезвычайно раздосадован. Он получил вести о предстоящем визите Хидана ещё неделю назад, но тогда были другие поводы беспокоиться, и время неуклонно пришло к этой точке, в которой их встреча должна состояться.       Какудзу не любил Хидана и ещё больше не любил его визиты. Было что-то в Хидане, что очаровывало само естество Какудзу, и, возможно, именно поэтому Хидан был до сих пор жив. Хидан сновал тут и там со своим наглым лицом и вороватыми пальцами, отпускал комментарии обо всём, что видел, и держал внутри секреты, за которые Какудзу убил бы кого угодно. Подвох с Хиданом в том, что его не нужно было убивать, чтобы узнать тайну — она была на его груди, запечатана в медальон.       Предвещая скорый визит, Какудзу обходил свои владения и перепроверял замки на старых дверях, все потайные ходы и комнаты, и даже самый забытый чулан. Какудзу знал, что Хидан найдёт какую-нибудь ценность, даже если она будет скрыта в камне, из которого сделан замок. Более того, Хидан будет иметь глупость вертеть её возле лица Какудзу, чтобы похвастаться сложить какие-нибудь нелепые шуточки, лишённые элемента юмора.       В целом, Какудзу не ждал ничего хорошего, поэтому, когда лицо Хидана появилось среди лиц других посетителей замка Какудзу, которые платили за посещение приличную сумму, Какудзу не удивился. Хидан не мог тихо пройти в гостевую комнату, заткнуться и лечь спать — он должен светить довольным лицом в толпе, вытаскивать купюры из кошельков, а потом класть их обратно в чужие карманы. Хидан должен светить своё мерзкое лицо на фотографиях, должен задавать неловкие вопросы сопровождающему.       Когда к ужину Хидан в своей обычной распахнутой рубашке появляется в обеденном зале, Какудзу только хмурится. Накрыто на двоих — Какудзу более гостеприимный хозяин, чем можно было подумать. Он сидит во главе стола, и Хидан садится напротив. Он молчит долгое время, ест, изучает взглядом то Какудзу, то камин за его спиной, потом вытаскивает из кармана смятые купюры и говорит: «чаевые». Хидан выходит из зала и направляется, наверное, в гостевую комнату, но Какудзу не думает, что всё будет так просто. Он разглаживает и пересчитывает купюры, и остаётся доволен — Хидан покрыл стоимость ужина и даже частично проживания. Лучше, чем в его предыдущие визиты.       Ночью Какудзу встаёт, чтобы проверить замок. Он не встречает Хидана ни в одном из коридоров, все очевидно ценные декоративные вещи — на своих местах, но Хидана нет в комнате, и это может значить только две вещи: Хидан занимается своей обычной рутиной, какой всегда занимается, приезжая, обыскивая комнаты замка, или проводит свой кровавый ритуал, не собираясь убирать за собой, где-то в подвале. Ни один из вариантов не улыбается Какудзу, и ему хочется только, чтобы Хидан поскорее уехал. Не хочется встречаться с ним, видеть его, говорить с ним и пытаться вынудить убраться (безуспешно). Тем не менее, встреча неизбежна — Какудзу вылез из кровати ради этого и не уйдёт, пока не достигнет цели.       Осматривая третью комнату в подвале, Какудзу начинает подозревать, что результат его ночной вылазки ему вообще не понравится. Не понравится больше, чем обычно. Медленно, но верно Какудзу доходит до тусклой комнаты, в которой хранит действительно ценные вещи, и, конечно, обнаруживает её открытой. Он делает глубокий вдох перед тем, как взяться за ручку и толкнуть дверь.       Хидан тушуется от звука и сразу прикрывается, но Какудзу не спешит действовать. Его взгляд устремлён на его собственный портрет, который он сделал лет этак семьдесят назад. Портрет, который был завешен плотной тканью и никогда не выносился из этой комнаты. Портрет, который никто не должен был видеть. Хидан растягивает виноватую улыбку на лице и выставляет руки вперёд в попытке защиты. Он знает, что молчание Какудзу — это секунда перед взрывом, и, если ничего не сделать, его, Хидана, разнесёт на мелкие кусочки.       — Только не заводись, — говорит Хидан, и это, конечно, глупость. Какудзу тут же рычит в ответ и закрывает дверь за своей спиной. — Я думал, тут что-то про твою семью, и мне стало любопытно, знаешь, ты скрытный, ничего мне не рассказываешь… Ну, — Хидан на секунду оборачивается на портрет и указывает на него большим пальцем, — если бы я тебя не знал, то подумал бы, что это твой отец или дед, что-то такое. Сказал бы «вы так похожи!» — Хидан смеётся, а потом делает мерзкое выражение, после которого Какудзу каждый раз слетает с катушек — пошлость. — В целом, считаю тебя и в таком виде секси. Посмотри на эти морщинки! Особенно брови, брови — мои любимые, это то, чего тебе не хватает…       Какудзу приближается быстро и резко, и Хидан мог бы среагировать, но решает не реагировать. Он смотрит Какудзу ровно в глаза, и улыбка выглядит как-то иначе на его лице, его язык скользит между губ, выдавая волнение. Кажется, что прядь выбилась из его обычно идеально гладкой причёски, и Какудзу протягивает руку, чтобы убрать её за ухо — не насилие, а ласка. Хидан дёргается, но не отстраняется и позволяет неожиданности случиться. Его выражение меняется снова, и голос звучит растерянным, когда Хидан говорит:       — Я сказал «не заводись», но это типа странно? Я думал, ты меня ударишь.       Какудзу не нужно было уметь читать между строк, чтобы услышать правильно: я хотел, чтобы ты меня ударил.       — Ты сплошная проблема, — ответил Какудзу легко и неожиданно спокойно. Внутри ещё кипела злость и страсть, и какая-то нежность, и ожидание — как будто бы взрыв ещё должен произойти. Но ничего не происходило. Эмоции плескались в Какудзу, как волны, и не грозились вырваться наружу. — Убирайся из этой комнаты и никогда больше, никогда не возвращайся сюда.       — Это важная для тебя комната, — Хидан бросает это, как крючок, как будто бы он снова пытается зацепиться за идею вывести Какудзу из себя и ещё утащить Какудзу с собой.       Какудзу не спокоен, но в равновесии. Он отвечает мягко, его голос глубокий, он обещает:       — Проваливай, иначе я разделаю тебя на куски и закопаю под замком. Конечно, в разных местах. Я сделаю это самостоятельно, никто не узнает. Конечно, твоя голова будет первой, чтобы ты не болтал. Твой несуществующий Бог будет доволен, и я буду доволен, а ты будешь гнить под камнями, если ослушаешься. Уходи.       Хидан сглатывает от возбуждения и ужаса, это так очевидно, Какудзу видел это тысячу раз и готов смотреть ещё тысячу, две тысячи. Это всегда лучшая часть. Хидан усмехается и проскальзывает под рукой Какудзу, задевая его бедро, вылезает через маленькую щёлку в двери и снова закрывает за собой. Какудзу закрывает портрет, но прежде смотрит на морщинку между бровей, о которой говорил Хидан. Просто нелепо, она разделяет его лоб надвое — такая глубокая. Какудзу не находит это привлекательным, но это также является следом злости и сосредоточенности, то есть работы и ответственности. Это соответствует Какудзу и нравится Хидану. Может, ещё лет через сто Какудзу сожжёт портрет, чтобы видеть это в своём отражении.