Какудзу/Хидан сборник

      Какудзу знал, что влюблён в Хидана. В глубине своей головы Какудзу отдаёт себе отчёт обо всех взглядах, жестах, якобы случайных касаниях и совсем не случайных мыслях. Он достаточно стар, чтобы понимать, когда он не в себе, достаточно мудр, чтобы видеть причины для этого. Достаточно силён, чтобы не выносить это на обозрение и проживать внутри, и бороться, если нужно, тоже внутри.       Для Какудзу не были откровением его чувства, но была откровением их интенсивность. В целом, чувства Какудзу к Хидану были похожи на самого Хидана: страстные, хаотичные, жрущие мысли и терпение, жаждущие внимания к себе. Чувства Какудзу хотели выйти наружу, но Какудзу этого не хотел. Это было не нужно, это было даже лишним. Хидан отлично чувствовал себя в партнёрских отношениях и то и дело отпускал комментарии в сторону мимо проходящих девушек и парней. Хидан не стеснялся в выражениях, толкал Какудзу под рёбра локтем и расписывал, что можно было бы сделать с тем или иным человеком в постели. Какудзу знал, что Хидан так наблюдает: он даёт одну провокацию за другой, сплетает их друг с другом и смотрит, какая вызовет реакцию. Так сначала он аккуратно прощупывал, среагирует ли Какудзу на парней и слова о них. Потом смотрел, дёрнется ли бровь Какудзу, двинутся ли его зрачки, сожмутся ли пальцы, пока Хидан расписывает разные сексуальные техники. Какудзу подавал какую-нибудь ленивую реакцию там, где ему это казалось выгодным.       Какудзу нравились игры Хидана и то, какой он провокативный. Для провокаций нужно шевелить мозгами и наблюдать, а это отличные навыки для шиноби — Хидану же лучше их развивать. Какудзу не скрывал от себя, что Хидан привлекал его больше как хороший шиноби, чем раздолбай-напарник, так что это было двойное удовольствие. В целом, Какудзу готов был помочь Хидану развиваться. Особенно учитывая то, как легко и быстро был обучаем Хидан. Это наверняка бы не сработало, если бы Какудзу говорил прямым текстом, но в таком пространстве контекста и намёков, и жестов, которые можно истолковать по-разному — Хидану всего-то стоило указать направление, и он сам шёл, куда нужно, как нужно.       Иногда Хидан позволял себе что-то наглое. Что-то интимное. Что-то, что сложно было истолковать двояко. Конечно, Хидан и держал в рукаве пару дежурных оправданий для того положения, которое он создал, но это были детские отговорки. Что за особые молитвы, для которых нужно рисовать узоры на коже лезвием? Что за бред о холодной воде, которая никак не нагреется? Шиноби могут влезть в ледяную воду, не поведя и бровью, и у Хидана, определённо, был достаточный для такого уровень — Хидан был кладезем удивительных навыков, ему просто хотелось побродить голым, чтобы показать своё тело во всей красе. Иногда Хидан позволял себе возмутительное и недопустимое. Он делал Какудзу комплименты и даже подарки. Это глупости вроде листочка особой формы, но Какудзу вкладывал их в книжки и носил с собой.       В целом, Какудзу знал, что Хидан тоже неравнодушен к нему, у него не было сомнений, он просто не хотел выводить их отношения в зону откровенности, открытости. Ему было комфортнее с одной бурей внутри и другой бурей снаружи, чем с хаосом, который может быть, если их объединить. Какудзу правда не хотел, он готов был ради этого пожертвовать сексом, задушевными беседами, формированием прочной человеческой связи. Какудзу ходил с этой мыслью, тем больше веря в неё, чем больше он её думал. Хидан иногда едва не отчаивался от того, что Какудзу не даёт ему нужной реакции, на время прекращал свои провокации, а потом замирал с долгим, томным взглядом на лицо Какудзу, был пойман за этим, бесился — и всё начиналось снова.       Когда Какудзу стало подташнивать, он удивился. Сначала он подумал даже, что где-то ошибся с едой: может, его желудок износился и требует помощи, может, кишечник требует замены. Но постепенно тошнота стала сопровождаться затруднённым дыханием, сжимало грудную клетку, Какудзу чувствовал кровавый вкус у себя во рту. Он знал, что всё это не к добру, но не мог соединить симптомы. Это был какой-то неочевидный недуг, и Какудзу начал даже думать о том, чтобы зайти в библиотеку в ближайшем крупном городе, проверить медицинские справочники, может даже (глупость, конечно), обратиться к ниндзя-медику со стороны. В конце концов, в их организации лучше всего с медициной были связаны он сам и Сасори, который больше по части умертвить и выпотрошить, чем спасти и вылечить.       Ответ пришёл, как водится, неожиданно. Хидан отошёл отлить, и Какудзу затошнило с дикой силой, он снял даже маску, наклонился к корням дерева и не вырвал, но выкашлял красную массу. Какие-то сгустки крови из глубин его груди. Какудзу наклонился, чтобы разглядеть получше и разобраться, но это не имело никакого смысла. В крови лежали сморщенные цветочные лепестки. Хидан, подкравшийся за спину Какудзу, пока тот был озадачен увиденным, хмыкнул:       — Что за дрянь? Выглядит, как ханахаки.       Какудзу скоро натянул маску и поднялся, как ни в чём не бывало.       — Ты видел, кого вырвало этой дрянью? Человеку нужно дать совет, не то скоро помрёт…       Какудзу не собирался слушать советы. Он даже не стал бросать обычного «идём», а только махнул рукой. Пока они шли до следующей деревни, и Хидан болтал о каких-то глупостях, Какудзу пытался вспомнить, что за ханахаки. Название звучало знакомо, но слово точно было из прошлого. Оно было древнее, как сам Какудзу.       На чистом упрямстве Какудзу докопался до этого в своей памяти. Это было так давно, Какудзу было ещё, может, пятнадцать, когда его сверстники в школе болтали про отношения и любовь, и все увлечения. Они упоминали ханахаки, но от этого не было никакой пользы. Хидан сказал то же: если ничего не предпринять против неё, то она может убить — вот всё, что Какудзу вспомнил. Почти не веря себе, Какудзу спросил Хидана за ужином. Они сидели в чайном домике, ели лапшу из коробочки, Какудзу кололо язык от специй (Хидан в этот раз выбирал за двоих), и он чувствовал себя утомлённым. Он чувствовал уже почти привычную боль в груди от того, как его рёбра жмут внутренние органы. Хидан втягивал лапшу, разбрызгивая вокруг соус, и это было отвратительно. Очаровательно. Он болтал в перерывах:       — Не могу поверить, что ты не знаешь, все знают! Ханахаки — болезнь от безответной любви. Чувство выражается в цветах, не найдя выхода. Они распространяются, пока не поглотят все внутренние органы, и человек не умрёт. Чтобы выздороветь, нужно признаться объекту своих чувств. Конечно, нам с тобой это не страшно, мы же, ты понимаешь, бессмертны. Но это было бы неприятно, как ад. Не хотел бы этой дряни…       Звучало глупо. Так глупо, что Какудзу не поверил бы, если бы это не происходило с ним самим. Он даже приподнял бровь, когда спросил. Он не скрывал сомнения в своём голосе:       — Ты знаешь кого-то, кто действительно умер от этого?       Хидан заморгал. Его ответ был так же наполнен сомнением:       — Ну, да, вообще-то. Люди в моей деревне — довольно страстные ребята, так что поддавались болезням сердца, как сходить за молоком.       — Ммм, — только и ответил Какудзу.       Он думал об этом ещё пару дней. Он знал, что ему нужно принять решение, когда выкашлял ещё несколько сгустков крови и лепестков. Удачно совпадало, что Хидана не было рядом ни в один из случаев. Или это было специально, может, это было связано. Однако Хидан не был глупым, как бы ни хотел таким казаться, и заметил все нужные знаки, чтобы сделать нужные выводы. Однажды вечером он просто встал в проёме двери и скрестил руки на груди, он смотрел на Какудзу сурово.       — Мы будем решать твои проблемы или как? Я не шучу, ты скоро умрёшь, если ничего не сделаешь. Даже ты. Я понял, что ты не можешь вытащить цветы своими щупальцами, так что они задушат тебя, Какудзу, я серьёзно. — Он выждал паузу и бросил взгляд в сторону. Он выглядел по-настоящему разочарованным, когда продолжил. — Нам нужно вернуться в какую-то деревню или что? Встретить того человека, по которому болит твоё сердечко. Или, может, все четыре? Как там у тебя, Какудзу, болят все четыре?       Хидан не имел даже представления, насколько был прав. Болело всё. Сердца и без того поджимали гладкую систему внутренних органов, и от новых предметов внутри Какудзу не становилось лучше. Давило на лёгкие, желудок, кишечник, каждое сердце и немного даже — саму грудную клетку. Какудзу тяжело было дышать, и он не мог позволить себе глубоких вдохов. Казалось, что скоро его органы просто лопнут от напряжения, и, возможно, всё к этому шло. Вместо решения Какудзу думал только, удастся ли ему закрепить другие новые органы так же хорошо, как сердца, удастся ли им так же хорошо прижиться…       Хидан стоял в проёме и выжидающе смотрел на Какудзу. Какудзу лениво смотрел в ответ. Он был таким упрямым. Ему всё ещё не хотелось менять эту прекрасную модель отношений, в которых одна только недосказанность и уйма интимного контекста. Впрочем, может, ему не нужно? Может, действий хватило бы? Действия делают всё понятным, не так ли? Идея, наверняка, в том, чтобы объект чувств понял, что они существуют, не критично проговаривать их словами через рот…       С этой мыслью Какудзу поднялся с кровати и подошёл к Хидану, стянул маску, схватил Хидана за плечи. Хидан потянулся к кинжалу за поясом и напрягся, когда Какудзу коснулся его губ своими. Секунда — язык скользнул в удивлённую щёлку между губами, ещё секунда — Какудзу задыхается. Хидан жмёт его к стене, скользит кончиком языка по нёбу, прикусывает губу. Если внутри Какудзу ещё оставались нераскрытые бутоны, то сейчас, без сомнений, они распустились. Грудь сдавило так сильно, что Какудзу не мог двинуться. Он вцепился в плечи Хидана, и Хидан, со сбитым дыханием, почти в панике отстранился, чтобы посмотреть на лицо Какудзу. Это давалось ему тяжело, но он отстранился.       — Мы должны решить твою проблему, — он повторил серьёзно, но Какудзу почти не слышал. Он задыхался и чувствовал, как его тело тяжелеет от недостатка кислорода. Он сосредоточился на том, чтобы сделать свои внутренние органы твёрдыми, как сталь, как обычно он делает со своими руками. Он удивился, как не додумался до этого раньше, но эффект был временным — Какудзу не мог долго поддерживать эту технику.       Хидан схватил Какудзу за руки, и это заставило Какудзу посмотреть Хидану в лицо. Оно было такое чудесное, такое обеспокоенное. Какудзу хотел оставить его в своей памяти, как самое живое, что показывал Хидан. Внезапно Какудзу понял, зачем к нему пришло ханахаки. Иначе он никогда бы не решился перейти грань. Он ходил бы вокруг, довольствуясь своими мыслями больше, чем действительностью. Он игнорировал бы попытки Хидана достучаться до него, он никогда не увидел бы такого чудесного лица. Какудзу оправдывал себя тем, что делает это не для близости, а из любопытства: что ещё покажет ему Хидан, какие ещё моменты Какудзу захочется оставить в своей памяти?       Какудзу вдохнул, как мог, и произнёс на выдохе:       — Ты хочешь меня.       Брови Хидана скакнули вверх и сразу после сползли к переносице. Теперь он выглядел злым, но иначе, не как обычно.       — Конечно, я хочу тебя, спасибо, что, наконец, заметил! У меня нет проблем с тем, чтобы это признать!       Какудзу снова вдохнул, это чувствовалось, как последний вдох. Он не мог потратить выдох напрасно, и Хидан так старался всё это время. Какудзу решил, что, даже если не сработает, Хидан заслуживает это услышать:       — Я тебя тоже.       Какудзу говорил не о сексе, хотя он имел место. Какудзу говорил о безумной, невероятной личности Хидана. Он по-настоящему боялся оказаться в связке с чем-то настолько безумным, но — хотел, это правда. Правда, которую Какудзу скрывал от себя. Со всеми рациональными доводами в его голове, со всеми мудрыми стратегиями, со всеми логично вытекающими «почему нет и не стоит» — Какудзу хотел Хидана. Чтобы Хидан был его частью, и самому — быть его частью. Это желание слишком глубокое и не вписывается в концепцию шиноби, а Какудзу был очень хорошим шиноби — вот, почему всё не клеилось последние несколько месяцев. Может, они с Хиданом лучше поладят теперь…       Какудзу не сразу понял, что дышит свободнее. Он отпустил свою технику отвердения, но было ещё тяжело. Цветы отмирали внутри, и Какудзу это чувствовал. Он чувствовал, как нити отводят лепестки дальше от органов. Какудзу оттолкнул Хидана и кашлял ещё минут десять. Он не мог выплюнуть всё, никак не мог свободно вздохнуть. Хидан вместо комментариев принёс стакан воды, и, когда всё более менее успокоилось, Какудзу снова вздохнул с лёгкостью. Вода легко текла по его обожженному кашлем и кровью горлу, затем пищеводу. Хидан смотрел на него неуверенно.       — Ну, — он сказал, — что дальше?       Его поза была рассеянна, сам он растерян, и это заставило Какудзу усмехнуться.       — Для начала, мы поцелуемся, когда я не задыхаюсь. Потом скорее всего займёмся сексом. Потом мы не будем это обсуждать. Сходим поужинать. Завтра мы поднимемся на миссию, как обычно.       Хидан обдумывал это какое-то время. Он порывался уже как-то возразить, Какудзу знал, когда это бывает, но передумал. Вместо этого он усмехнулся и приблизился к Какудзу, обнял его за шею (что за жест, у Какудзу дрожь прошла по спине), шепнул:       — Посмотрим, как у тебя получится не задыхаться, когда мы целуемся.       Какудзу был согласен пробовать снова и снова и провалиться во всех попытках.