Какудзу/Хидан сборник

      Какудзу стал прокалываться. Какудзу был чертовски хорошим конспиратором, так что Сасори не мог с точностью сказать, когда всё началось, но теперь он знал факты — потому что Какудзу стал сдавать позиции. У Какудзу, определённо, была интрижка. Не в первый раз, но впервые так очевидно. Может, это было даже серьёзно. Когда Сасори зашёл в комнату, Какудзу вертел в руках кольцо, и, если глаза Сасори не обманывали его, то это было золотое обручальное кольцо, которое дарят, только когда делают предложение. И по тому, как они взаимодействовали в последнее время, Сасори не думал, что это кольцо для него.       Всё началось, как водится, с мелочей — незначительных деталей, которые случаются время от времени, но обычно хаотичны, а тут складываются в систему. Какудзу заключил соглашение с новыми партнёрами, и они стали его головной болью. Какудзу задерживался на работе, глотал две чашки кофе за ночь и снова уходил на работу. Когда им с Сасори доводилось говорить, Какудзу ругался, на чём стоит свет, и использовал самую неизящную для этого лексику. Сасори слушал в полуха, потягивал лимонад через трубочку и предлагал сходить на выставку. Какудзу поначалу отвечал с энтузиазмом, а потом стал делать это невыносимое лицо, полное скепсиса. Он говорил: «Я торчу в галерее почти целый день, ты серьёзно думаешь, что это то, чего мне в жизни не хватает?» Но Сасори не думал о нём, он думал о себе. Сасори нужно было посмотреть на вечные шедевры и новые работы, набраться вдохновения и вылезти из рутины. В ответ на скептичное лицо Сасори отвечал: «Ну, можем в музей». И музей какое-то время был их компромиссом. Глаза Какудзу падали то на один предмет роскоши, то на другой, и он говорил что-то вроде «поставим такое в гостиной, когда купим новый дом». Сасори кивал, но знал, что новый дом они никогда не купят. И точно не поставят там ни такого кресла, ни такой вазы. Какудзу слишком скупой по натуре, чтобы позволить себе. Когда музеи перестали быть компромиссом, а стали вызывать у Какудзу всё то же выражение лица, они стали ходить в библиотеки. В библиотеках Какудзу нравилось. Он оживал за книгами и после благодарил Сасори, что вытащил его — он бы сам не добрался. Это было правдой, Какудзу не читал в обычной жизни больше новостных заметок, хотя чтение было его чистой страстью, но работа всегда была важнее. Больше денег Какудзу не возбуждало ничто.       В перерывах Какудзу исчезал на сутки или двое, приносил домой посторонние предметы, иногда это были целые коробки вещей. Сначала Сасори даже заинтересовался ими — определённо религиозный почерк, интересные детали там и сям, — потом Какудзу заметил, что Сасори рассматривает эти вещи, и стал убирать их в свои места, в которых Сасори, в целом, ничего не принадлежало. Иногда Какудзу приходил в грязной одежде, иногда с подбитой губой. Однажды он пришёл домой ближе к утру, Сасори делал себе сендвич для перерыва в работе, так что они пересеклись на кухне. Рубашка Какудзу была расстёгнута наполовину, брюки грязные, и его шея вся была в лиловых пятнах. Сасори был далек от сферы сексуальных отношений, но знал, что это значит. Тогда он пожелал Какудзу хорошенько отоспаться и отдохнуть, доел свой сендвич и вернулся к рисованию. Это был первый раз, когда Сасори запорол картину, над которой долго работал. Какудзу рассердился, когда увидел её. Он смотрел на неё с недовольным лицом минуту или две, он не сдвинулся ни на шаг, когда осматривал, а обычно смотрел со всех углов, а потом выдал: «Это полная хуйня, Акасуна. Я не буду продавать это от твоего имени». Сасори знал, что это правда, но мог ли позволить себе эмоции в ответ? Никогда. Он кивнул, снял картину с мольберта и выкинул в окно. Какудзу смотрел ей вслед какое-то время, а потом уточнил: «Хочешь сходить на выставку или что-то такое?» Сасори не хотел. Он отправил Какудзу, куда бы тому ни хотелось, а сам отправился в бар на встречу с Дейдарой. Это был неприятный, но действенный способ пробудить вдохновение. Дейдара бесил его до чёртиков — он мог заставить Сасори повысить голос, неудачно подобрать слова, облажаться где-то. Дейдара выводил его из равновесия, так что следующая картина Сасори была чистым шедевром, хоть сейчас можно печатать в альбом лучших картин двадцать первого века. Какудзу продал её за бешеные деньги, но новый дом они так и не купили.       Теперь Какудзу сидел в гостиной и вертел кольцо в руках. Сасори подошёл, но не стал садиться рядом. Он сказал:       — Собираешься рассказать мне?       Какудзу поднял на Сасори тяжёлый взгляд, в котором читалось решение, и Сасори знал, что оно ему не понравится. Какудзу сказал:       — Поясни.       Сасори указал на кольцо и пояснил:       — Не похоже, что ты собираешься поделиться, пока я не спрошу, так что я спрашиваю. Что с твоей новой интрижкой?       Какудзу тоже указал на кольцо:       — Он предложил выйти за него.       Сасори едва не прыснул. Это было нелепо. Они не обсуждали это с Какудзу, но они были знакомы тысячу лет, они были вместе тысячу лет — эта тема ни разу не всплыла, вряд ли кому-то из них было нужно что-то такое нелепое. Сасори готовился к триумфу, когда спрашивал:       — И ты сказал?       Какудзу смотрел Сасори ровно в глаза, и его голос был твёрдым, уверенным, когда он ответил:       — Я согласился.       Это звучало глупо. Сасори сказал:       — Не понимаю. Я думал, это тебе не интересно.       Какудзу пожал плечами.       — Я тоже. Но ты никогда не спрашивал, и я думал, так и надо. А на поверку я почему-то согласился.       Сасори подошёл ближе и сел напротив. Он смотрел на Какудзу внимательно, а Какудзу был одновременно рассеян и сосредоточен. Сасори давно не видел в его теле такой лёгкости, такой раскованности.       — Расскажи подробнее, — он сказал. Какудзу рассмеялся — лёгкий звук, который тоже давно не исходил от Какудзу.       — Нечего рассказывать. Парень дурак, это не наши походы в музеи. Он ещё думает, что лучший способ взаимодействовать с искусством — сжечь его или уничтожить иным образом. Тебе бы он не понравился. Мне он тоже не нравится. Иногда мне кажется, я возьмусь за его крепкую шею и выжму из него все капли жизни. Но нет. Почему-то мы оказываемся в поцелуе. Потом этот… секс. Я не уверен. Всё это какое-то безумие.       — Звучит глупо, — Сасори действительно так думал, но он знал Какудзу: Какудзу был темпераментным и взрывным, и если кто-то мог пробудить в нём ярость, а потом устоять перед ней — он был достойным Какудзу. Это объясняло многое. Сасори черпал в Дейдаре вдохновение примерно из тех соображений: бурные эмоции, которые живут и бесятся, независимо от того, хочет этого сам Сасори или нет. Но как Сасори, так и Какудзу были рациональными людьми с холодным расчётом. Идея согласиться на замужество с таким человеком просто не имела смысла. И не было иных способов узнать, в чём же смысл, как спросить, так что Сасори спросил. — Почему ты согласился?       Какудзу поднял кольцо и выставил его между ними. Кольцо лежало в его пальцах, будто рождённое для этого, и тёмный взгляд Какудзу пробивался через пустоту. Он говорил:       — Очень дорогое кольцо. 999 проба. Он бросил его в меня, как четвертак, и сказал: «Вот тебе подарок. Не захочешь остаться со мной, так будет хоть, как оправдать потраченное время».       Сасори моргнул. Он не вполне понимал эту идею. Какудзу вообще тяжело было принимать подарки, и он чаще отказывался от дорогих подачек. Почему здесь это сработало?       — Ему плевать на деньги? — уточнил Сасори, и Какудзу кивнул. «Но при этом, — подумал Сасори, — он дарит тебе дорогие подарки…» — Думаешь, с ним ты сможешь купить себе те кресла в гостиную?       Какудзу сначала поднял брови, явно не понимая контекста. Потом уловил, усмехнулся.       — Нет, ни за что. Они будут испорчены за один вечер.       Внезапно всё встало на свои места. Сасори надел самодовольное выражение на лицо, откинулся в кресле и бросил последнюю фразу в диалоге:       — Какая разница? Деньги — это ничто, если ему они не нужны, то всё достанется тебе, да?       Какудзу нахмурился, зажал кольцо в кулаке и исчез в кухне. Он вернулся через десять минут с чашкой кофе в руке и важно сказал:       — Конечно, это не отменяет нашего делового сотрудничества.       — Конечно, нет, — подтвердил Сасори. Такого менеджера, как Какудзу, не сыскать на всей планете. Какудзу терпелив ко всем капризам Сасори, в состоянии поддерживать конструктивный диалог и всегда жёсткий там, где нужно. Им придётся поправить договор об оказании услуг, но это последнее дело, и заниматься им в большей степени будет тоже Какудзу, так что Сасори ничего не беспокоило. Ничего, кроме пустоты, образовавшейся на месте прекращённых так бесчувственно отношений.       — Тебе нужно больше выходить на улицу, — сказал Какудзу напоследок. — Иначе придётся везти тебя в больницу, меня уже не будет рядом, чтобы принимать экстренные меры помощи. Домашняя еда, ты можешь позволить себе заказывать её у какой-нибудь фирмы, и больше свежего воздуха, солнца.       Сасори не мог поверить своим ушам. Серьёзно, сначала Какудзу бросает его, а потом ещё даёт наставления? Он поднялся с кресла и похлопал Какудзу по плечу.       — Спасибо, — сказал, — разберусь сам.       Они расстались быстро, Какудзу забрал свои вещи, и уже через две недели вся квартира была в распоряжении Сасори. Теперь никто не ездил в магазин и не привозил Сасори любимые хлопья, никто не выносил вещи в химчистку, не приносил их обратно. Никто не мыл полы, не готовил. Сасори знал, что большая часть быта лежала на Какудзу (если быть полностью честным, то весь быт), и всё же было тяжело увидеть, как всё изменилось без Какудзу. Ощущения внутри перестали быть похожими на пустоту, а стали больше походить на затхлость. Квартира идеально отражала.       Сасори не думал долго — он делал так каждый раз, когда у него возникала сложность, вот уже на протяжении пятнадцати лет или около того — он позвонил Какудзу и попросил найти ему сожителя. Который может даже не покрывать счета, но будет заботиться о доме, и вещах, и готовить, главное — готовить. Какудзу с усмешкой в голосе согласился и через пару дней привёз парня по имени Хидан. Он выглядел специфично, скорее неприятно с точки зрения личности, но Сасори не обращал на это много внимания — он смотрел на тело и образ, на то, что можно сделать с этим в картинах и скульптуре. Хидан особенно ничего не говорил, но с любопытством оглядывался по сторонам. Какудзу пожелал им обоим удачи и скрылся за дверью, когда Хидан размотал мусорные пакеты и оторвал один. Он уже пошёл в гостиную, на столике которой стояла тонна коробочек от лапши из ближайшего китайского ресторана, когда Сасори заметил цепь на его шее. Он подошёл ближе, чтобы рассмотреть. На груди у Хидана болталось два круга — один точно религиозный символ, Сасори видел его раньше в странных коробках, которые Какудзу приносил домой, а второй — чёртово кольцо. Строгое и толстое, чисто мужской вариант.       — Так кем ты приходишься Какудзу? — Сасори спросил просто для вида, чтобы уточнить то, что итак стало ясным. Хидан обернулся и бросил самый самодовольный вид, который Сасори когда-либо видел. Он сказал это с такой гордостью, как если бы из его рта вместо слов падали драгоценные камни:       — Будущий муж.       — Какие вы грубые засранцы, — поделился Сасори. Хидан улыбнулся ещё шире и смёл в мешок сразу дюжину коробочек.       — Кузу сказал, тебе понравится.       Поначалу это казалось Сасори возмутительной идеей, почти неприемлемой, но прошло немного времени, и Хидан оказался весьма хорошим сожителем — к удивлению. Он выглядел так, словно должен создавать только проблемы, но он хорошо готовил, убирал всё, делал все выездные дела и выполнял даже мелкие поручения, если Сасори не подкалывал его в процессе просьбы. Единственным недостатком Хидана были его звонки Какудзу посреди ночи.       — Какого чёрта вы не спите? — говорил Сасори, если выходил в это время на кухню, и Хидан смеялся своим самодовольным смехом, а Какудзу только хмыкал не менее самодовольно.       — Это лучшее время для вдохновения, чувак, я думал, ты знаешь! — Хидан даже оборачивался, чтобы ответить. И Сасори приподнимал бровь. Он, конечно, знал, но какое отношение их беседы имели к высоким материям… Ох, они называли свои беседы вдохновением? Отношения — как вдохновение? Эта идея казалась Сасори одновременно занятной и отвратительной, и он знал, что с ней нужно делать. Это помогло бы и излечить его затхлое сердце, которое всё ещё не чувствовало себя хорошо, и разнообразило бы его картины, которые вертелись почти только вокруг смерти и вечности.       — Я хочу нарисовать вас, — сказал Сасори и был полностью удовлетворён выражением смятения на лице Какудзу. — Серию картин.       «Если не знаешь, как победить врага, сделай его своим другом, — думал Сасори и добавлял, — сделай его полезным».