Ole oma itsesi

1970 год. Зима 6 курса. Барти Крауч сидел в одиночестве, вжавшись в холодное сиденье Хогвартс-экспресса. Поезд летел сквозь ледяную ночь, и в окне отражалось его сосредоточенное лицо. В его голове было много мыслей, а ещё больше тревог. Кто он по сути — никем не понятый подросток, выброшенный судьбой в грубую реальность этого мира и имеющий за плечами только лишь покосившиеся ориентиры и навязанное мнение. Его волновала дальнейшая его жизнь, хотя бы ближайшие полгода. Он мечтал реализоваться, достичь высот, чтобы люди уважали его и восхищались им. Это было немного эгоистично, но зато честно. Отец уже высказал ему прямо, что всё, чем он занимается, — полная чушь. Пора бы браться за голову: успешно окончить школу — благо учился он превосходно; найти работу — благо отец работает в Министерстве; жениться — благо у него чистая кровь. Какой привлекательный сценарий. Заготовленный не им. И, самое главное, сохранить доброе имя их семьи и положение в обществе. И не то, чтобы Барти было плевать на всё и он не хотел бы этого. Хотел, ещё как. Но одно обстоятельство ему мешало. Дверь купе резко распахнулась. — Добрый вечер, Люциус, — Барти продолжал смотреть прямо, не поднимая глаза на вошедшего. Малфой прошёл в купе и защёлкнул за собой дверь, постоял с минуту в проходе и решил сесть напротив Крауча. — Это и вправду может оказаться одним из самых добрых вечеров, Бартемиус, — Люциус потёр ладони и откинулся на сиденье, продолжая сверлить собеседника взглядом. — Надеюсь, всё вышло более чем удачно. Рад был видеть тебя в здравии в доме у Блэков, — Крауч говорил медленно, под стать Малфою, впервые за время их встречи он перевёл глаза на Люциуса и застыл с вопросом на лице. Малфой ответил ему долгим взглядом, полным ненависти и понимания. В воздухе повисло напряжение. Злость, которую юноша носил с собой уже несколько дней, дала о себе знать. А потом — словно вспышка — он подался вперёд, и его голос стал тихим, но режущим, как лезвие. — Какого Мерлина ты явился на Рождество к Блэкам? Тебе разве не говорили не соваться? Ты же мог всё испортить. Или тебе так сильно хочется позлить меня? — Малфой перешёл на яростный шёпот. Казалось, он никогда в своей жизни не повышал голос и в принципе не был способен кричать. — Прекрати. Я должен был там быть, — устало отвечал Крауч. — Я понимаю, что это было безрассудно, но… — Закрой свой рот, — Люцис сверкнул своими ледяными глазами и отбросил последние крупицы вежливости. — И чтобы я больше не видел тебя, путающимся у меня под ногами. Ты лишь осведомлён обо всем, но не принимаешь в этом участие. Это тебе ясно?! В этот момент в дверь их купе постучали. Два длинных стука, один короткий. Люциус быстро повернул замок, к ним просочился запах палёной древесины и оглушительный стук колёс. Дверь закрылась — вновь стало тихо. Крауч выпрямился на своем месте и глубоко вдохнул, Малфой сел обратно с выжидающим взглядом. Посреди купе стоял никто иной как Рудольфус Лестрейндж, высокий, худощавый, с бледной кожей и отсутствующим взглядом, он всё же выглядел устрашающе. Он выглядел ещё более мрачным, чем ночь за окном. Руфус сел на сиденье рядом с Барти и открыл портфель. — Перейдем сразу к делу. Надеюсь ты, Люциус, уже всё доходчиво объяснил нашему другу, и впредь ты, Бартемиус, больше не будешь творить глупостей. Я не испытываю ни малейшего желания исправлять ваши ошибки, — он устало поднял глаза и обвёл молодых людей взглядом. Те ничего ему не ответили. — Семья Блэков нам нужна. И стоит вести себя с ними особенно осторожно. Так вот, — продолжил Руфус, — мы внимательно изучили то, что нам было передано днями ранее. Мы нашли эти книги очень занимательны и полезны, — он вставлял «мы» чуть ли не через каждое слово. — Тем не менее, здесь не всё, что нам необходимо. Поэтому… Люциус, вот твои бумаги, просмотри их, там все инструкции. Малфой взял из рук Лестрейнджа несколько сложенных бумаг, которые тот достал из портфеля, и убрал под мантию. Руфус выжидающе на него смотрел. — Это всё? — Да, Люциус, это всё. Ты можешь идти. Тень сомнения пробежала по лицу Малфоя, но он с достоинством встал и с уверенным видом вышел из купе, не оборачиваясь больше на сидевших внутри. Как только дверь закрылась, Рудольфус повернулся к Барти и с нажимом заговорил: — А с тобой нам ещё многое нужно обсудить. Поезд мчался дальше, и казалось, будто он никогда не остановится. Где-то впереди ждало утро, но Краучу казалось, что ночь для него никогда не кончится.

***

Сириус Блэк сидел в Большом зале, уткнувшись подбородком в ладонь, и смотрел в пустоту, где-то между ближайшим канделябром и серым утренним светом за окнами. Джеймс развалился рядом, тихо посапывая, а Римус о чём-то разговаривал с пуффендуйцем, но слова проходили мимо ушей. Питера с ними не было. И тут в зал вошли слизеринцы. Сириус прищурился. «О, привет, любимые родственнички», — усмехнулся он про себя, скользя взглядом по тем, чьи фамилии были известны всем и каждому. Эти люди были баловнями судьбы. Они родились в шелках, с громкими именами и фамильными гербами, но за всем этим не было ничего, кроме пустых улыбок и выученных правил. Они не жили — они существовали. У них были деньги, положение, связи… но не было души. Есть лишь продиктованные нормы поведения и условности. Сириус не желал с ними мириться. Очень часто он размышлял над тем, как же это всё странно. Размышлял, почему мир устроен именно таким образом. Ответа пока не было, и всё, что сейчас ему оставалось, это устало всматриваться в лица проходивших мимо людей. Первой он увидел Беллатрису — не самое радостное событие за это утро. Она уверенно шла под руку с Нарциссой, держа голову высоко, как всегда. В ней была какая-то пугающая, безрассудная уверенность, словно мир принадлежал ей, и только ей. Слава Мерлину, видеть её в этой школе Сириусу осталось недолго. В противоположность ей была тихая Цисси, которая, потупив взгляд в пол, плавно двигалась, шурша мантией и еле поспевая за сестрой. Вскоре прошли и Лестрейндж с Малфоем, ещё кто-то из его ровесников, а также Регулус, с которым они успели повздорить в поезде. Но Сириус не видел Андромеду, его сильно взволновало это, ведь в Хогвартс-экспрессе он её тоже не встретил. Между тем, зал уже гудел голосами. Директор уже начал свою речь, взывая к порядку в новом году, к прилежной учебе и к чему-то там ещё. Еда появилась на столах. Джеймс очнулся от дремоты, Римус нашёл Питера, и они с жаром о чём-то спорили. И вдруг дверь снова открылась. Андромеда вошла, спеша, сбрасывая с себя шарф. За ней следовал высокий юноша, лицо которого Сириусу показалось не самым знакомым. Но что-то в этом человеке было таким, чего не должно было быть. Меда присоединилась к своим сёстрам, ловко втиснувшись между ними. Спустя пару минут она поймала взгляд своего брата, сидевшего почти напротив неё за соседним столом, и нежно улыбнулась ему. Сириус в ответ тоже не смог сдержать улыбки. Он почувствовал, как что-то тёплое прокатывается внутри. Они всегда находили друг друга и будут находить, он в этом уверен.

***

Снег падал за окном, и падал он уже слишком долго. Мир за стенами замка казался белым, бесконечным и холодным, как слоновая кость. Беллатриса расхаживала по гостиной, и её гневные монологи разрезали это хрупкое безмолвие. — Этот идиот! Слизнорт! — громогласно вещала она, топая ногой. — Смеет мне указывать, как себя вести! Говорит, что я слишком… слишком импульсивна! Что это мешает моей «плодотворной учёбе»! Нарцисса сидела в гостиной, склонившись над книгой, но читать толком не получалось. Ровно как и вникать в слова Беллатрисы. Мысли её витали где-то далеко, за пределами этой комнаты. Она была в полутёмном коридоре, где Люциус осторожно застёгивал ей на шею тонкую цепочку. В промозглом саду, где они бродили после занятий, не замечая холода. В поезде, где он прошёл мимо неё, даже не посмотрев. В тёмном классе Зельеварения, где он снова был слишком занят, чтобы заметить её присутствие. Зима настала и в нём. А в ней? В ней всегда была только робкая весна. — Цисси! — Голос сестры вернул её в реальность. Беллатриса тяжело опустилась в кресло рядом, скрестив руки на груди. — Что мне делать? Я должна сдать Зельеварение, но это же скука смертная! В отличие от Трансфигурации, конечно. — Возможно, Белла, стоит попросить у кого-то помощи. Только не думай на меня, я не настолько хороша в этом. Я слышала, что с вашего курса Крауч отлично разбирается в зельях. Что, если… — Нарцисса не успела закончить предложения, как Беллатрикс вскочила с места и закричала. — Что? Крауч?! Этот выскочка?! Этот… этот тип, с которым таскается наша сестрица?! — её глаза округлились, а лицо застыло в гримасе. — Хотя… твоя мысль неплоха. Почему бы мне не потревожить твоего обожаемого Люциуса? Выражение лица Беллатрисы моментально изменилось, она вновь присела рядом с сестрой и нежно положила руку на её плечо. Нарцисса в ответ лишь нахмурила брови. — Ты же можешь поговорить с ним, верно? — с хищной улыбкой спросила Белла. — Ты можешь обратиться к нему сама, — тихо ответила младшая Блэк. — Но я не стану просить за тебя. Меня он не слушает… — она осеклась, поняв, не стоило этого говорить. — Не слушает? У вас что, размолвка? Нарцисса покачала головой. — Не надо об этом, — бросила она на ходу и вышла из гостиной. Беллатриса осталась в комнате одна. Она лениво обвела гостиную взглядом, потом медленно встала и тоже направилась к выходу. Гнев её улёгся, Зельеварение потеряло всякую важность. А из темноты дальнего угла отделилась фигура, сидевшая на диване всё это время и невольно наблюдавшая за этой сценой.

***

В таверне было жарко и людно, кто-то громко выкрикивал какие-то призывы, стоя на стуле, кто-то опрокидывал четвёртую кружку сливочного пива у барной стойки. Девушка, разносившая заказы, не поспевала, её толкали, и она еле протискивалась сквозь толпу. На улице по-прежнему нещадно мёл снег, дул сильный ветер, но, несмотря на это, в выходной многие вышли на улицу, в том числе ученики Хогвартса. Не обращая никакого внимания на шум и происходящее вокруг, в дальнем углу, прижавшись друг к другу, сидели Андромеда и Барти. Казалось, они находились в каком-то оазисе умиротворенности, словно волшебная завеса отделяла их от всего этого мира. Они редко выбирались куда-то вместе. Это казалось неправильным, невозможным. Да и не нужно было. Их встречи были спонтанны и необременительны — так казалось со стороны. Никто никому ничего не обещал. Никто никому ничего не был должен. Они могли по несколько дней не разговаривать, делать вид, что их ничего не связывает. И Крауч, и Блэк понимали, что всё происходящее необходимо было держать в относительном секрете. И всё же они отчаянно нуждались друг в друге — каждые сутки проведённые не вместе обращались мукой. И они всё больше становились зависимы. Зависимы от редких прикосновений, от тёплых взглядов, от нежных слов. Барти чувствовал, как с каждым днём у него всё сильнее срывает тормоза. Он ощущал себя тем самым путником, что наконец добрался до живительного источника и желал напиться из него вдоволь. Тот самый истосковавшийся по любви и ласке Барти наконец мог наслаждаться сполна. Но ему всегда приходилось останавливаться, всегда приходилось быть бдительным, всегда приходилось скрываться. Поэтому он жил в диапазоне между отчаянным влечением, захлёстывающим с головой, и притворной холодностью, когда необходимо было закрывать свои эмоции и прятать настоящие чувства. И с каждым днём это давалось ему всё труднее. Андромеде также было нелегко. Каждое утро она просыпалась с вопросом, что же будет сегодня. Но, в отличие от Крауча, в вынужденные минуты разлуки она не страдала, а наслаждалась приятным предвкушением. Она умело сохраняла все тёплые моменты в своей душе и согревалась ими холодными ночами. Один из таких редких моментов был в тот день. Барти вальяжным, совсем не свойственным ему жестом подпирал щеку ладонью и с интересом что-то рассказывал. Меда смотрела с улыбкой ему в глаза. От непростительно близкого нахождения и выпитых напитков мысли сбивались в кучу. На столе стоял одинокий бокал. Его мантия валялась на спинке стула, как всегда, небрежно брошенная. Лампа у стены горела тусклым светом, отбрасывая неровные тени. Андромеда рассмеялась, чуть склонив голову. И в смехе её были любовь, надежда и теплота. Откуда столько нежности в этих созданиях, казалось бы, которые жили в этой вечной тьме, в этом озлобленном мире? Откуда столько сил не примиряться с обстоятельствами и сражаться с судьбой? Откуда такое желание жить? Жить, несмотря ни на что. Жить, не считаясь ни с кем. Откуда вообще берутся такие чистые сердца? Не раз Барти задавался вопросом, как же так получилось, как же они сумели найти друг друга. Не раз он думал, хватит ли ему сил пройти этот путь до конца. И на душе у него было тревожно. Ведь нельзя просто жить, не думая о будущем и не оглядываясь на прошлое. Нельзя ставить личные минутные увлечения превыше всего. Андромеда думала, что можно. Андромеда думала, что нужно, отчаянно нужно жить. Жить здесь и сейчас. Она верила, что жизнь принадлежит тем, кто не боится её прожить. Она смотрела ему в глаза и находила там свои ответы. Только вот видел ли он то же самое в её взгляде?

***

«Это уже слишком», — подумал Люциус Малфой, угрюмо глядя на тускло мерцающий светильник в углу комнаты. Подземелье было сырым и холодным, но в последнее время он чувствовал усталость, которая пробирала гораздо глубже любой стужи. Вся эта зима казалась ему бесконечно долгой. Последний учебный год и экзамены, ожидания семьи, необходимость определиться с будущим, да ещё и… эти дела. Тёмные, затягивающие, не терпящие возражений. Люциус уже забыл, когда последний раз спокойно отдыхал или разговаривал с кем-то, разве что он выбирался на собрания клуба Слизнорта, но это уже стало как должное. Плюс ко всему профессор помогал ему во многом, так что нельзя было терять такую поддержку. Но даже там он больше играл роль, чем отдыхал. Размышлять у него тоже не было времени. Он просто делал то, что требовалось. Может, если бы он хоть на миг оглянулся назад, всё сложилось бы иначе. Но решения за него давно уже принимались другими. Скрипнула дверь, и в комнату вкрался холодный сквозняк. Люциус поднял голову. В дверном проёме, скрестив руки на груди, стояла Беллатрикс. — Я так и знала, что найду тебя здесь, — протянула она с лёгкой усмешкой. Нельзя сказать, что он не любил Беллатрикс, просто он подсознательно чувствовал от неё опасность. Можно сказать, он даже боялся её. Но лучше иметь такого человека в друзьях, чем во врагах, поэтому Люциус держался. Иногда она даже казалась ему неплохим человеком, но это было лишь наваждение. Он мог сказать точно, Беллатриса Блэк — самая жестокая и коварная волшебница своих лет, что он встречал. Какое счастье, что не ему на ней жениться. — Не ожидал тебя увидеть, Беллатрикс. Что привело сюда тебя? Она медленно подошла к столу, наклонилась, так что их лица оказались на одном уровне. — А привела меня сюда, мой скользкий друг, одна маленькая просьба, — Белла в упор смотрела на Люциуса, сверля того взглядом, словно пытаясь найти ответ на дне его ледяных глаз. Обычно сдержанный и самоуверенный Малфой, почувствовал себя более чем неловко. Даже ему сложно было выдерживать такой натиск. Он молчал и ждал продолжения. — Да, тебя что-то совсем не видно, затаился здесь как мышь. Или как крыса. Чем же ты так занят, Люциус? Поделился бы переживаниями со своими друзьями. Она с нажимом произнесла последнее слово. — Дела, Беллатрикс. Личное задание профессора Слизнорта. Думаю, твои сёстры уже слышали. Малфой внимательно вглядывался в лицо Блэк, пытаясь понять, поверила они ему или нет. Беллатриса слегка наклонила голову и нахмурила брови, словно пробуя его слова на вкус, затем она отстранилась от Люциуса и выпрямилась. — Да и ладно. Мы оба с тобой знаем правду, — Беллатриса подмигнула ему и отошла к стеллажам, рассматривая различные баночки, стоявшие на полках. — А пришла на самом деле я вот зачем, твой обожаемый Слизнорт надумал попрекать меня и… Говорит, мои зелья его не устраивают. Он что, не понимает, что мне нужно сдать этот проклятый предмет? После того, как я с трудом наскребла баллы на СОВ… Ты же знаешь, как было. Люциус наблюдал за ней. В такие моменты Белла являлась совершенно обычным человеком, со своими проблемами и переживаниями. Однако Малфой всегда помнил, что надо внимательно и осторожно выбирать слова при разговоре с ней. — Я понял тебя. Я поговорю со Слизнортом и помогу тебе, если ты этого ждёшь. Беллатриса надменно смотрела на Малфоя. Просить что-либо никогда не было её натурой. Но в этот раз она снизошла до просьбы к своему «другу». Люциус был неплохим, насколько неплохим вообще может быть слизеринец. — Да, это было бы превосходно. Так и сделай. Я буду ждать. Она ещё раз смерила его взглядом, затем резко развернулась и направилась к двери. Разговор был окончен. Люциус посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на свои записи. Его устраивал такой поворот событий, решить эту проблему будет легко. Он никого не трогал, и его никто не беспокоил. Как только дверь закрылась, он вернулся к своей работе.

***

Вернувшись после зимних каникул, ученики пребывали в хорошем расположении духа. Семестр только набирал ход, а поэтому было много свободного времени. Старшекурсники стремились пользоваться каждой возможностью: последние годы в школе для всех были самыми насыщенными и яркими. Негативные настроения, которые по каким-либо причинам могли быть во внешнем «взрослом» мире не проникали в школу и мало занимали умы молодых людей. Для слизеринцев главным событием середины января был день рождения Рудольфуса Лестрейнджа. В отличие от гриффиндорцев, славившихся шумными пирушками, праздники здесь отмечались сдержанно, почти церемониально. Но это всегда был повод для чистокровных семейств собраться, укрепить связи и напомнить друг другу, кто они есть. В тот вечер гостиная Слизерина, освещённая зелёными факелами, напоминала старинный зал для собраний. Рудольфус сидел у пианино, слегка откинувшись на спинку дивана. Чёрная мантия с идеальными складками подчёркивала его аристократичную бледность, а в глазах, несмотря на молодость, читалась усталость, не свойственная подросткам. Глядя на Рудольфуса, было сложно сказать, какого он возраста. В тот день ему исполнилось восемнадцать, но, казалось, он был старше всех собравшихся не на год или два, а десяток лет. Лестрейндж и вёл себя не свойственно своему возрасту, по манерам поведения и складу ума он был далеко впереди. Поэтому неудивительно, что уже в школьные годы он занимал видное положение. Неподалеку от Рудольфуса находился его младший брат Рабастан, верный приспешник и хороший друг. Отношения между ними можно было назвать тёплыми, особенно по сравнению с другими братьями — Сириусом и Регулусом. В гостиной также можно было увидеть сестёр Блэк, Малфоя, Крауча, Долохова, Кэрроу и ещё некоторых однокурсников. Рудольфус размышлял о том, что в этот день здесь собрались одни из самых могущественных юных волшебников, что многих из них ждёт прекрасное будущее, в частности, если они все будут заняты одним делом. Лестрейндж недавно получил сову, в письме говорилось о том, что он старается недостаточно, его «друзья» не в полном объёме справляются с работой, а посему ему, Рудольфусу, необходимо приложить все усилия, чтобы процесс ускорился. Он размышлял, что немного жёсткости не помешает. До этого момента юноша был уверен, что план действия был отлажен и все механизмы будут функционировать исправно. Однако, по видимости, пока что только он был сильнее всех заинтересован в успехе. В момент этих размышлений ему на глаза попались Крауч и Малфой, которые вели милые беседы в компании сестёр Блэк и выпивали эльфийское вино. Молодые люди находились в разгаре веселья. В их голосах не было тревоги, не было осознания серьёзности момента. Как будто всё, что происходило за пределами Хогвартса, было лишь далёкой сказкой. Лестрейндж резко встал. Он был разъярён казавшейся ему их беспечностью и начал разговор в резком тоне. — Вижу, вы отлично проводите вечер. Предыдущая беседа оборвалась на полуслове, и все из компании покосились на подошедшего. — Да, спасибо, Рудольфус, этот вечер, как и многие другие, у нас проходит хорошо, — дипломатично ответил Малфой, мгновенно надевший на себя свою привычную маску учтивости и серьёзности. — С днём рождения, Рудольфус! Наши домовые уже отправила подарок в поместье к твоим родителям, — Андромеда постаралась улыбнуться и вести себя непринужденно, однако она до сих пор помнила хлёсткие слова, сказанные Лестрейнджем в начале учебного года. Юноша был немного обескуражен таким лестным отношением и еле сдерживал ярость. Улыбка Андромеды, её голос, её вежливость — всё это вызывало раздражение. К Мерлину подарки и всё это благородство, он никогда не понимал подобных празднеств, в то время как Андромеда искренне радовалась любой возможности сделать человеку приятное, особенно в его день рождения. Крауч почувствовал исходящую от Лестрейнджа злость раньше остальных. Она была почти осязаема — как едкий, обжигающий пар, от которого хотелось инстинктивно отступить. Он слегка покачнулся назад, едва заметно сжав локоть Андромеды. Жест был не резким, не демонстративным, но в нём звучал отчётливый призыв к осторожности. Это движение не ускользнуло от Рудольфуса и стало последней каплей, он повернулся к Барти, выбрав его своей первой жертвой. — Мой дорогой друг, не забыл ли ты разговор, который мы вели с тобой не так давно? Кажется, всего пару недель назад в купе поезда на пути сюда. — Лёд в его голосе был тонким, но смертельно холодным. — Что ты, вовсе не забыл, — Крауч нервно облизнул губы и поспешил встретиться с Лестрейнджем взглядом. — Это очень хорошо. Я полагаю, ты вовсю занят обдумыванием того вопроса. Прямо-таки места себе не находишь, стараешься решить его, верно? После этих слов в гостиной повисла тяжёлая, электрическая тишина. Люциус едва заметно напрягся, а Нарцисса, побледнев, осела в соседнее кресло. Никто не нуждался в пояснениях. Все понимали, с чем связано имя Лестрейнджа и какие тайные дела вершились в Хогвартсе по ночам. Но до этой секунды Нарцисса не задумывалась, кого именно они могли касаться. Теперь же, взглянув на Барти, она вдруг поняла — он знал. Он был частью этого. Рудольфус, не дождавшись ответа, продолжил. — Я думал, нас связывают только рабочие моменты, но есть ещё кое-что, за что мы оба боремся, не так ли? Андромеда нервно переводила взгляд с одного юноши на другого, она почувствовала, как Барти сильнее сжал ладонь, державшую её за локоть. Она тоже давно подозревала, что на их факультете происходит нечто. Что-то, не понятное ей и вызывающее ужас. Последние полгода царившую атмосферу можно было характеризовать не иначе как зловещую. Замок всё больше наполнялся шорохами и перешёптываниями, студенты старших курсов разбивались на отдельные группки, державшиеся особняком. Некоторые такие компании частенько пропадали из вида Андромеды: студенты не появлялись на занятиях и скрывались в каких-то отдаленных частях замка, иногда выбираясь из своих «убежищ» только под покровом ночи. Или потом эти же ученики устраивали скандалы с преподавателями, ругаясь из-за невыполненных заданий или разных мировоззрений. Хогвартс словно медленно опускался во мрак, и дело тут было даже не в свечах, которые всё чаще стали гаснуть посреди ночей. Андромеда с камнем на сердце почти физически ощущала все изменения, происходящие вокруг неё. И в этот момент, казалось, она попала в самый центр тёмных событий. Зло зарождалось в этот момент, в этой комнате. — Что ты имеешь в виду, Рудольфус? — по одному его взгляду Барти понял, что тот имел в виду, но он из последних сил не хотел в это верить. Откуда Лейстрендж мог вообще знать про него и Андромеду? Рудольфус уже понемногу приходил в себя и возвращал к себе самоконтроль. Это делало его ещё опаснее. В спокойном состоянии он был ужаснее, чем в ярости. — Ты же примешь верное решение, Барти? Наша участь давно была предрешена. У таких, как мы, выбор не велик. Или ты думаешь, что можно выбирать — любовь или слава? Да тебе бы заполучить хоть одно из них. У тебя ничего нет, совсем ничего, — слизеринец картинно засмеялся. До этого момент их перепалка не привлекала к себе особого внимания окружающих, но сейчас каждый, находящийся в гостиной, обратился в слух и заинтересовался происходящим. Беллатриса в предвкушении предстоящего краха ненавистного ей Крауча подошла к креслу, в котором сидела побледневшая Нарцисса. — Я не хотел бы продолжать этот разговор, — Крауч сделал шаг назад. Он вдруг понял, насколько мал этот зал, насколько плотным стало окружение. Он ощущал, как замыкается кольцо. Создавалось ощущение, что он больше ничего не контролирует. Он словно стремительно нёсся на огромной скорости по полотну своей жизни, не имея возможности изменить маршрут. — Мы могли бы быть друзьями, — голос Лестрейнджа доносился до него как сквозь воду. — Друзьями? Ты сам-то в это веришь? Чушь. — Может, тогда обсудим что-то другое? Например, что думает твой отец? У него всегда есть мнение, — Лестрейндж ударил точно в цель. В его рукаве полно тузов, и он с нетерпением ждал, когда выдастся шанс достать тот или другой. Рудольфус был силён не только своими магическими способностями. Барти почувствовал невероятную слабость, также он внутренне начал корить себя за то, что не может противостоять всего лишь каким-то словам, брошенным в его сторону. Но словам, брошенным в сердце, противостоять сложно, особенно без посторонней помощи. Он отпустил руку Андромеды, как последнее, что ещё давало ему ощущение реальности происходящего. Юноша продолжал смотреть в глаза своему собеседнику, но только в его собственных уже ничего не отражалось. Обрывки слов, сказанных Лестрейнджем минутами ранее, перемешались, закрутились у него в голове и начали оседать на то самое полотно жизни. В этот момент в разговор вступил Люциус, уставший от бессмысленности этого разговора, заносчивости Рудольфуса и собственного бессилия. — Чего ты добиваешься? Если ты хочешь высказать что-либо, то сделай это не при всех. — Малфой сделал шаг вперёд, резко, нетерпеливо. У него с Лестрейнджем были собственные счёты. — О, я обязательно скажу. Чуть позже. Когда мои дела будут улажены, чего не скажешь о ваших. Чем забита, например, твоя голова? Едва ли зельями и заклинаниями, — Лестрейндж озлобленно улыбнулся. — Думаешь о свадьбе? Я тоже. Но пока не знаю, может, мне жениться на младшей сестре? Мне всё равно, на какой. А тебе, Люциус? Смысл сказанных слов доходил медленно, как яд. Но спустя несколько мгновений он молнией ударил по всем присутствующим. Бокал с вином выпал из рук Андромеды и с оглушительным звоном упал на пол, разлив на пол своё содержимое, что при свете ночи так неиронично напоминало кровь. Люциус рванулся вперёд и схватил Лестрейнджа за воротник его мантии. Беллатриса оттолкнула обратно в кресло младшую сестру, пытавшуюся оттуда подняться, и тут же вытащила из кармана свою волшебную палочку. Крауч поспешил ухватиться за колонну, чтобы удержать равновесие и устоять на ногах. В гостиной вспыхнул хаос — кто-то бросился разнимать сцепившихся юношей, кто-то, затаив дыхание, следил за разворачивающейся драмой. В ту же минуту сильный морозный ветер ворвался в гостиную из маленького окошка под самым потолком, в зал залетела небольшая жёлтая птичка и присела на одну из клавиш оставленного пианино. Сверху захлопали ставни, своим устрашающим звуком заглушая все остальные.

***

Take me to church, I'll worship like a dog at the shrine of your lies. I'll tell you my sins so you can sharpen your knife. Offer me my deathless death. Good God, let me give you my life.* _____________________ *Отрывок из песни Hozier — Take Me to Church Отведи меня в церковь, Я буду служить, как собачка, перед святыней твоей лжи. Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож, Предложи мне бессмертную кончину. Боже, позволь мне вверить тебе свою жизнь.