Вне времени

— Тебе плохо? — знакомый, тихий голос обеспокоенной девочки.       Что есть боль? Он никогда не задавался этим вопросом. В глубоком детстве, плывя в фантазиях о семье, он представлял незнакомых людей, которых в другой жизни мог бы назвать родителями. Мамой и папой. Они заботились бы о нем? Дарили бы на Рождество и день рождения подарки? Ах, как было бы приятно получать их в двойном размере! Незримое тепло, огонь, никогда не гревший… Недолюбленный ребенок. Урод, не такой, как остальные нормальные дети. Придурок Риддл. Монстр. Он помнил каждую обидную фразу в свой адрес. Боль в приюте была обычным делом. Их драли даже тогда, когда они были ни в чем не виноваты. Однажды Том попросил добавки у воспитательницы. Он был ужасно голоден, в жестяные тарелки каждое утро клали всего две маленьких ложки каши, и живот скручивало в тугой бурчащий узел. Он получил затрещину по голове вместо еды, а еще наказание уборкой в коридоре.       И тогда он усвоил: истина заключалась в боли. В боли ушибленных ребер — падение с высоких ступенек лестницы, когда его толкнули; в иссеченной спине и красных глубоких полосах от вишневого прута; в удушающем голоде и грязи. Он мечтал вырваться из замкнутого круга и грезил, что когда подрастет, обязательно сбежит в лучшее место. Уйдет, обязательно уйдет, ведь он… особенный. Это подтверждали быстро заживающие синяки на его тощем теле, это говорила ему змея: маленький зеленый ужик, что забавно шипел согласные и обращался к нему не иначе как «Говорящ-щ-щий».       Не вспоминать вечности унижений, не думать о жалких грязных магглах, густо заселивших всю планету… Том закричал. Он был одним больным звуком, а память все крутилась и крутилась, будто мрачная шарманка пела свою заунывную похоронную мелодию. «Падает Лондонский мост, Падает, падает…» Глупая песенка! И как же отвратительны были приютские сироты, когда водили хоровод, сцепив грязные ладони. Они пели детскими голосами и выли старую песенку, давно уже не заметив, как упали сами, когда их бросили.       Падает, падает…       Это падали бомбы на вонючий приют, это падали люди под гнетом смерти и отчаяния. Том, ты же не такой, верно? Смотри, тебя окружает пепел войны и…       Ты же не позволишь костлявой забрать тебя? Ты достоин лучшего.       И детские голоса сливались в один хор в его разуме, безумствуя и смеясь. Все это — в его голове, все голове. Хватит!       Они ответили ему смешками, кружили в нейронах мозга, плотно ухватившись за тот участок коры, отвечающий за боль и страх.       Я сказал, ХВАТИТ!

***

      Все неожиданно прекратилось. Свет — включился, поломанное — встало на место. Его душу заполнило облегчение от странной пытки. Теперь — успокоиться и привести себя в порядок. Том медленно прозревал.       Том сжал голову в руках и надавил на виски. Он сидел на коленях, сгорбившись, словно был стариком. Не думать, не думать, просто… Он издал долгий стон и попробовал унять растревоженное сердце. Том медленно приходил в себя. Его память прямо сейчас прокрутили через мясорубку, разрезали и снова собрали в единое целое. Было… тихо. От тишины в ушах тоненько звенело, и он, прикоснувшись к мочке, нащупал алые брызги крови. А еще под носом и глазами. Том проморгался и стер кровь рукавом мантии. — Наконец-то! — по барабанным перепонкам звонко прошелся девчачий голос. — А… снова ты, — прохрипел Том, жмурясь от непривычного света.       Вокруг него творилось что-то удивительное. Том изменился в лице, изумление исказило его черты. Как можно описать то, что он видел, своими глазами?! Это галлюцинации, выверт твоего сознания, все здесь — ни в коем случае не настоящее. Но глаза твердили другое: смотри, смотри и верь. Мысли бежали вскачь, путались в грязный клубок запутанности и сумасшествия.       Выручай-комната… стала еще архаичнее и разрозненнее. Горы хлама прекратили свое существование, теперь сломанная мебель и предметы, оставленные учениками, витали в воздухе, как-будто были чем-то невесомым. А еще — верх ногами. Мусор устремлялся вверх, к фиолетовому небу, к россыпи движущихся островов, сплошь заваленных бесполезными сломанными вещами. Не было ветра, но в воздухе что-то непрерывно гудело. Земля, точнее черно-белый пол под ногами, мелко вибрировал. Расписные тарелки из одного набора тряслись и звенели, как и хрустальные бокалы, как и стекло. Том встал на дрожащие ноги. Он стоял совсем рядом к темно-пурпурной бездне, засасывающей пустоте. Внизу ничего не было — куда-то спешили куски черно-белого пола, Том сделал шаг к пропасти и тревожно выдохнул: кусок плитки обвалился, посыпалась каменная крошка, устремившись в ничего. Он посмотрел на свои коричневые туфли, но не отошел, только непрерывно наблюдал, как летят острова, как от них отпадают вещи, столетиями копившиеся в Выручай-комнате. И это истина? Его губы искривились в невеселой улыбке, потому что то, что перед ним творилось, не поддавалось ни магическим, ни уж тем более маггловским законам.       Том мог бы поверить в одно — перед ним расстилалась вечность. Опасная в своей бесконечности, прекрасная в своей идее необратимого существования. Он засунул руки в карманы брюк и смотрел-смотрел-смотрел. Том выдохнул облачко пара — в этом аляпистом до безобразия мире было довольно прохладно. Однажды он наткнулся на одну книгу, в которой автор приводил различные художественные течения. Книга была маггловской и случайно попала в приют: одна образованная и ухоженная мадам захотела взять себе сироту, но, насмотревшись на грязных, забитых и ничем не примечательных воспитанников, спешно простилась с миссис Коул. От нее осталась потрепанная книжка. Он помнил как листал ее, рассматривая красочные картинки пейзажей, портретов… Одна глава была уделена абстракции — абсолютно бесполезному, некрасивому и нелогичному течению. На картинках скакали предметы, люди и животные неестественно изгибались, были выкрашены не в свои природные цвета. Геометрические фигуры, разноцветные пятна, безобразные вещи… Новое искусство, придуманное кем-то от осознания своей никчемности.       И сейчас, перед ним открывалось именно такое искусство, ранее неведомое другим. Интересно, многие ли увидели этот абстракционный хаос? Том повернулся к пропасти спиной и сделал пару шагов вглубь островка, на котором находился. Между двумя огромными шкафами оказался зажатым драный диван, перед которым были рассыпаны крупные, размером с яйцо, стеклянные шарики. В маленькой, расписанной вазе, стояли засохшие цветы. Том коснулся их и тут же одернул руку — мертвый бутон сломался и превратился в пыль. Под подошвой его обуви хлюпала кровь, обильно разлитая по всему видимому им кафелю. Она ручьями собиралась в лужи, хлестала из ослепительно-грязных стен. Бордовые пятна представали перед его взором везде, куда бы Том не посмотрел, он видел мерцающую рубиновую жидкость. А в глубине коридора, уходящего между старых покосившихся полок, кто-то обреченно и натужно вздыхал. Вздыхал, а позже стал плакать так тоненько, как младенец. Там, где стены не были завалены хламом, висели психоделического содержания картины. Фотографии глаз, носа, ушей, губ. Вокруг золоченых рамок — отпечатки детских ладоней, сделанных то ли краской, то ли кровью. Дохлые тараканы, черные и сморщенные, были прибиты гвоздями рядом с фотографиями. Том пригляделся: или не дохлые. Черные тощие лапки дергались, длинные усики метались вверх и вниз.       «РАЗРУШЕНИЕ» — слово, что образовывали их тельца. Что за урод это сделал? Кровь, странные изображения, мертвые насекомые… Том не считал жестокость чем-то необычным, она ежесекундно происходила как в мире магглов, так и на скрытой стороне волшебников. Он мог бы понять, если бы жестокость была вынужденной: пытки и смерть во имя твоей цели, ради амбиций и знаний. А здесь… творческий уголок психопата. Том потер виски и вздохнул. Он спокоен, он абсолютно спокоен и не будет задаваться вопросами, как это здесь появилось и почему.       А где же виновница торжества?       Мысль пронзила его мозг. Он совершенно забыл о Миртл Уоррен, подсунувшей ему таблетки. Том покатал на языке слово. Торжества… Чересчур громкое для нее, но справедливое. Он бы назвал происходящее кровавым пиршеством пурпурного огня, потому что красный начинал действовать на нервы, как и жуткое бесконечное небо без солнца и звезд. Ему стоило перевести взгляд на ранее наблюдаемый им диван с драной обивкой, чтобы заметить мелкую девчонку в ярко-желтом платье — единственном светлом пятне здесь. Она сидела на нем, поджав ноги под себя и сгорбившись спиной. Том приметил ее неопрятность — короткие, косо подстриженные волосы, чуть великоватые полосатые колготки, грязные ботинки, вымазанные в чем-то черном и маслянистом. Она увлеченно перебирала в руках стеклянные шарики, подносила близко-близко к выпученному голубому глазу и внимательно рассматривала каждую жилку или трещинку внутри. Иногда шарик под определенным углом менял цвет: становился то бледно-розовым, то кричаще сиреневым, испуская мягкий, обволакивающий свет. — Это магия… Ма-гия! — услышал он бормотание.       Ее цыплячьи руки, с хорошо видимыми венками, сжимали между пальцами шарики. Как здесь оказалась эта девчонка? Где Уоррен? Тому сначала показалось, что в этом злачном и неприветливом месте не могут жить люди. А нет — вот она, неизвестное создание, что безмятежно улыбается, болтает ногой и разглядывает стеклянные шарики. Если здесь все такие, то он не удивлен, почему Уоррен сошла с ума. Девчонка подняла голову, оказавшуюся большим яйцом на тощей шее. Том мысленно скривился, поняв, что стал изъясняться подобно Миртл. — Ты проснулся, Том? — незнакомка чуть улыбнулась и положила шарики на подол лимонного платья. — Я думала, ты сделаешь это раньше. — Мы знакомы? — озадаченно спросил юноша. — Конечно, знакомы! — воскликнула девочка, всплеснув руками.       Ее голос был приятен: невысокий, но и не грубый. — Я не знаю тебя, — сказал Том. — Никогда не бывал в таком странном… мире. Я подозреваю, что пришел сюда с девочкой примерно твоего возраста. Ее зовут Миртл Уоррен, хотя в последнее время она просит, чтобы ее звали Фрэн Боу, не знаю с чем это связано. Не видела ее? — полюбопытствовал он. — Черноволосая, в круглых очках… — Совершенно неказистая! — подтвердила незнакомка, кивая головой. — Ах, как приятно быть самой собой, Том! Когда я посмотрела в зеркало и увидела в нем Другую-Я, я страшно изумилась. Хи-хи, никогда не думала, что тело можно надевать и снимать словно это выходное пальто! Но речь не об этом. Я немного испугалась и сначала не знала, что мне делать. Шутка ли — я проснулась в туалете! — она снова хихикнула, прикрыв ладонью рот. — Но потом я вспомнила, что лучше всего умею делать и составила план. В Иверсте спокойно и хорошо, но… скучно, — она виновато спрятала улыбку. — Мне хотелось исследовать неизведанное, прочесть сотни красочных книжек, попасть в гущу приключений! И у меня получилось… — проговорила девочка, понизив голос до таинственного шепота. — Что ты говоришь… — начал Том, но незнакомка нагло перебила его. — Как жаль, что ты все еще не понял, Том, — обвинительно сказала она, сложив руки на груди. — Ты все еще не веришь мне и не хочешь признать правду, хотя сейчас существуешь в пласте Ультра-реальности. Давай познакомимся снова? Меня зовут Фрэн Боу, я живу в Иверсте, Второй реальности. Мне тринадцать лет, и я обожаю своего котика, мистера Полночь. Он самый лучший котик на свете! Черный, с блестящей шерсткой и умными желтыми глазами! — она протянула ему ладонь.       Том изменился в лице. Юноша тяжело вздохнул и приложил руку ко лбу. Его мантия колыхалась. Нет, ветра не было, просто… Фрэн выпучила глаза в удивлении: оказывается, он все же умел смеяться… А при знакомстве Томми показался ей сухарем и блюстителем правил. Пусть он был вежливым человеком, но все же взрослым и язвительным. Совершенно не верил в магию, хотя каждый день пользовался ей! Его плечи тряслись от еле сдерживаемых смешков. Его глаза покраснели, брови опустились, сделав юношу еще более угрюмым и неприветливым. «Я помыслить не мог…» — услышала Фрэн.       Он чувствовал себя обманутым дураком. Нет, теория переселения душ сполна объясняла странности, творившиеся с девочкой. Подумать только! Ответ лежал в ее словах и Том услышал в сознании: «Привет! Меня зовут Фрэн Боу» Теперь он понял, почему она с неистовым восторгом смотрела на Хогвартс, бродя по коридорам и галереям. Так делали только первокурсники, очарованные школой, ее витражами и башнями. Некоторые странности Фрэн логически объяснялись, но все же она была и оставалась чудачкой. Том был твердо убежден: с ее открытостью к людям и жаждой приключений шляпа распределила бы ее на Гриффиндор.       С его души свалился огромный булыжник ответственности. Значило ли все это, что ему больше не придется строить нелепые теории, просматривать книги в поисках ответа, следить за ней?Ты следил, и смотри, к чему это привело. Том мог повторить один, сто, миллион раз: он ненавидел загадки. Чаще всего недосказанность приводила к неожиданным результатам, как в случае с Фрэн. Правда могла быть печальной, шокирующей, сумасшедшей. Он не знал, что в случайное убийство вмешался неучтенный фактор в виде чужой души, и сейчас чувствовал себя довольно глупо, коря себя, что даже не задумывался о таком. Ему стоило лучше искать информацию. Том ставил свою личность выше других, в частности потому, что выработал привычку подходить к задачам с нестандартным подходом. Конкретно эта ситуация тоже требовала от него нетривиального решения. Взять себя в руки — вот что нужно было ему сделать в первую очередь. У Тома за короткий промежуток времени скопилась масса вопросов, но он счел недостойным демонстрировать свой интерес явно.       Он посмотрел на нее и девочка ощутила, как табун мурашек шустро забегал по ее косточкам. Он смотрел на нее, как на редкое существо, и взгляд его был бесконечно устал и обречен. В его лице — сосущая пустота. Губы превратились в тонкую сжатую полоску. Пальцы Тома судорожно дернулись, юноша сложил руки за спиной, сцепив их в замок. Спина снова выпрямилась, и Фрэн поняла, что он хочет сбежать отсюда и не встречать ее больше на своем пути. Больно надо.       Что же он думал? Фрэн могла представить весь спектр ощущений, отразившихся в чертах Тома. За все знакомство с ней он цеплялся за мысль, что она — почившая Миртл Уоррен. Он оправдывал ее странности проявившимся сумасшествием, не хотел верить своему сердцу, только — голосу разума, шептавшему ему циничные и жестокие вещи. Он выражал ей сочувствие, но в глубине души неискренне кричал самому себе: «Умри! Сдохни! Пусть твой разум окончательно поедет, тогда ты снова умрешь…» Другая-Я погибла, и это было очень и очень прискорбно. Наверняка у нее были любящие родители, может быть, кошка или собака… Она была маленькой девочкой, приехала учиться в самую настоящую школу волшебства, а потом училась, познавала мир и… умерла. От Миртл Фрэн досталось вот это несовершенное тело. Фрэн подняла руки и посмотрела на мягкую белую кожу. Не очень красивое, черноволосое, низкое. Мертвое. И что же связывало Тома Риддла и Миртл Уоррен? Фрэн не могла ответить на этот вопрос, но знала, что вряд ли что-то хорошее… Может быть, их связала общая тайна? Неудивительно, что Том настойчиво звал ее по имени Другой-Я. Он совсем не знал характер бедняжки Миртл. «И не узнает…» — Не хочешь пройтись? — предложила Фрэн. — Тебя долго не было, а еще ты кричал.       Она пошла по дороге, со всех сторон прижатой старой мебелью. Том последовал за ней, уже не обращая куда ступает — будь то под его ногами кровь или мерзкая маслянистая жижа. — Перемещение в другие миры невозможно или же не исследовалось, — заметил Том, поравнявшись с девочкой.       Он мог рассмотреть ее еще ближе: когда Фрэн повернулась, ее глаза ярко блеснули лопнувшими капиллярными сосудами. Том был спокойным айсбергом, хотя девочка и знала, какая буря царила в его душе. — Все возможно, — легкомысленно сказала девочка. — Может быть, ученые плохо искали? Иногда у меня в комнате тако-ой беспорядок. Вещи разбросаны там и сям, никогда не знаешь, где окажется полосатый носок. На люстре? — Не думаю, что сравнение с твоей комнатой будет уместным. Это в принципе невозможно. Представь, что ты перед входом в глубокий колодец. Если ты заглянешь в него, то не увидишь ничего, кроме мглы внизу. Ты начнешь спускаться, и скоро поймешь, что проход сужается, становится все меньше, пока тебе не придется втискиваться в маленькую трубочку. Ты не можешь поменять форму, зато почувствуешь все уровни боли. Путешественника ждут либо муки во время нахождения в другой реальности, либо безумие с последующим развоплощением. Не удивительно, что это произошло с тобой.       Он приложил руку к подбородку и вздохнул. Фрэн с любопытством слушала его, хотя и не казалась зачарованной его словами. — Нуу… — протянула она. — Ты же говоришь о иных способах путешествия? Мне не было больно… Пять реальностей существуют слишком давно, как и путешественники по реальностям. Брр, не советую появляться в Пятой. Пренеприятное местечко! Там живут камалы и Мабука со своим сыном. Но о чем это я? Ах, да! Волшебники просто искали! Я мало пожила в Хогвартсе (мне ужасно понравился замок, такой большой!), и, наверное, нехорошо так говорить, но волшебники показались мне чудаками. Ругаются на других, оскорбляют ни за что. А еще обзываются. Они не видят, что у них под носом! — чересчур эмоционально воскликнула она.       Плач стал еще громче. Звук, что привлек Тома, стал интенсивнее. Очевидно, они подходили к его источнику. Том не мог представить, что там могло так стонать. Фрэн замолчала и прикоснулась пальцем к нижней губе. Она прошептала «т-шш» и, встав на цыпочки, выглянула из-за огромного комода. Девочка наклонилась, отчего платье на спине натянулось, обнажив худой позвоночник и позвонки. — Ему, наверное, больно, — жалостливо произнесла Фрэн. — Кому? — с этими словами Том посмотрел за плечо девочки.       В руках он крепко сжал палочку, которую подобрал, когда очнулся. Древко было холодным и казалось инородным инструментом в вспотевшей ладони. Брови Тома изумленно взлетели вверх, юноша чуть не выронил палочку, потому что существо перед ним было очень омерзительно, как и все вокруг. Огромная голова младенца, в диаметре метра два или три, выступала из стены, морщась и обнажая беззубый рот, стеная и хныкая. Он был уродлив, сухая кожа казалась желтым пергаментным листом, вместо одного уха зияла дыра. Фрэн подошла поближе к уродцу и с любопытством рассматривала его. Она находилась так близко к нему, Том не был бы уверен в том, что она не захочет потрогать существо. У него возникло желание окликнуть ее, но он быстро подавил возникший порыв.       Младенец закричал еще протяжнее. Его глаза бешено вращались по орбите, грозя выскочить и покатиться по черно-белому полу. Девочка казалась невозмутимой, просто стояла и смотрела, как уродец страдает. Том заметил, что голова была грубо пришита толстыми канатными нитками к стене. Из ран сочилась сукровица вперемешку с дурно-пахнущей слизью. — Такой несчастный! — Фрэн посмотрела на Тома. — Наверное, он потерял маму, вот и плачет. Бедненький! Кто же пришил тебя нитками?       Младенец, разразился еще большим плачем. Том поморщился, почувствовав, как от омерзительного зрелища у него скручивается желудок, а тошнота подступает к горлу. Плотный обед, который юноша съел час назад, угрожал выйти наружу и вылиться на кафель. Том шумно вздохнул и прижал руку ко рту, пытаясь привести себя в порядок, однако отвратительное зрелище он видел даже с закрытыми глазами. Трупы людей здесь были гораздо предпочтительнее. — Здесь… все такие? — выдавил из себя он, облизав сухие губы.       Девочка оторвалась от созерцания и задумчиво посмотрела на хныкающего уродца. — Что? Нет… здесь все разные и не всегда живые, — с огорчением ответила она. — Фантазия переплетается с реальностью, поэтому здесь можно встретить невообразимых чудовищ. Но чаще всего это, конечно же, камалы. Странно, что их здесь нет. Я думаю, что если мы пройдем дальше, то непременно наткнемся на одну из них, — заметив непонимающий взгляд Тома, Фрэн пояснила: — Камалы — гадкие существа родом из Пятой реальности. Всего мир делится на пять пластов, правда, король Жьяр полагает, что их может быть больше. И Великий Волшебник тоже так сказал, когда разгадал секрет кролика и шляпы. — Пять реальностей? Значит, земной мир одна из них? — уточнил Том, стараясь не смотреть на плачущего уродца. — Ага, Третья. В Первой живут светлые валоки, во Второй — иверсианцы, похожие на насекомых и корни. Четвертый пласт — мир духов, а Пятая реальность — дом Жуткой Черноты и Матери Мабуки.       Изо рта младенца хлынула кровь, Фрэн замолкла и неожиданно отпрыгнула, наткнувшись спиной на Тома. Уродец взвизгнул, закричал ультразвуком и заметался. Кривые швы, на которых он держался, с треском разошлись, его голова, словно мяч покатилась — Ультра-реальность же, — продолжила Фрэн увлеченно, когда они проследовали в следующую галерею. — является подпространством, куда может попасть только твое подсознание. Но чтобы оно работало, нужно научиться использовать его, попробовать расширить участки мозга, отвечающие за него.       Островок оказался огромным по площади. Они плутали между высокими рядами ветхих книг и сломанных стеллажей, выглядящих древними и плесневелыми. Том раскрыл один из фолиантов, но ничего из написанного не понял — Фрэн сказала, что она написана на языке Иверсты. Рисунки корней, странных существ, описания различных ритуалов… Девочка по его просьбе перевела ему несколько, однако там требовались ингредиенты, о которых он никогда не слышал. Коридоры складывались в одну единую сеть из переплетенных между собой поворотов и ходов: казалось, они блуждают по огромной заброшенной библиотеке, книг здесь, вероятно, начислялось тысячами. Фрэн охотно разбалтывала секреты Иверсты и других реальностей, пока Том рассматривал старинные фолианты, давно никому ненужные и забытые. Похоже, ей было приятно с кем-нибудь поделиться своими знаниями, тем более, юноша был хорошим слушателем, впитывающим знания как губка. О, он жадно глотал каждое слово, что вырывалось из ее маленького рта. Информация, которой владели единицы, а он — среди немногих избранных. Это открытие только подтвердило его особенность.       Коридор из книг вывел их в небольшой зал. В фонтанчике посередине комнаты плавали детские тела, вода была красной. Фрэн присела на бортик и коснулась рукой дна фонтана. Снова кровь! Обнаженные тела были без голов, шеи представляли разорванное месиво из осколков костей и мяса. Трупы тихо покачивались, Том почувствовал, что его снова тошнит. Что за мир, в котором на каждом шагу композиция из кишок и чужих желудков?! Он не сдержался и согнулся в спине над водой. Тома замутило и вырвало отвратными и склизкими полупереваренными остатками еды. — Смотри, похитительница украла у детей их детские лица. Они любят надевать на себя их головы, — Фрэн указала пальчиком на труп девочки, Том отвернулся и достал из кармана брюк носовой платок.       Голова кружилась, в глазах плыло. Том шумно втянул носом воздух и сосчитал до десяти. Девочка смотрела на него с долей обеспокоенности и сочувствия, пояснив, что неподготовленному разуму тяжело находиться в неродной реальности и скоро его выплюнет обратно. — Разве тебе не противно смотреть на эти ужасы? — спросил он ее, однако на этот раз Фрэн не ответила, и Том заметил, как по ее лицу будто бы пробежала тень, но, может ему просто показалось и юноша продолжил: — Все ли места такие? Я имею в виду, плывущие острова хлама и мусора. Ультра-реальность полностью состоит из пустоты и летающих кусков земли? — Наше подсознание формирует окружающую вокруг нас действительность. Хи-хи, мы как-будто находимся в вывернутом наизнанку мозге. Это сложно объяснить, — Фрэн покачала носком ботинка и вернулась в книжный коридор, миновав стоящего столбом Тома. — Я сама не очень понимаю, хотя король Жьяр и Итворд пытались мне объяснить, почему Ультра-реальность — это Ультра-реальность. Время хаотично! Пласты наслаиваются друг на друга, а прошлое становится будущим или другим прошлым. Как-то раз я говорила с самой собой. Это был интересный опыт…       Фрэн стала напевать веселый мотивчик. Спустя пару минут пути они снова стояли перед пропастью, и Том удивился, хотя и не подал виду. Странно, но остров показался ему большим, а сейчас они вернулись на обозначенное место за считанные секунды. Ничего не изменилось за их недолгое время отсутствия. Диван оставался таким же старым и разваленным, пустота мерцала темно-фиолетовым, почти черным. Цвет неба стал иным. Девчонка все еще пела, и ее голос уже раздражал. Том хотел сказать, чтобы она заткнулась, как Фрэн рывком преодолела разделяющее их не такое уж и большое расстояние и, посмотрев ему в глаза, попросила: — Научи меня песенке, Том.       Он моргнул. — Что? — Ты напевал ее, не помнишь? — девчонка попыталась воспроизвести мелодию, получилось у нее откровенно отвратительно. — Там были вот такие слова… Так, сейчас вспомню. А! Падает мост или мосты… Что-то про леди. — Я не помню, чтобы пел, — твердо возразил он.       Мысль о пении была глупой и дурацкой. Среди его предпочтений не числилась любовь к музыке, он не жаловал ни маггловские, ни волшебные композиции. — Наверное, ты что-то вспомнил, пока входил в транс? — предположила Фрэн, кружась телом рядом с обрывом — Том не сводил с нее глаз. — В подсознании обитают наши страхи. Перед тем как здесь очнешься, именно они появляются первыми. Ну что я болтаю! Время действия таблетки скоро кончится, и ты очутишься в настоящем! Подожди еще немного… минуты две, и мы в школе! — Я подозреваю, что все это — галлюцинации, вызванные действием психотропных таблеток на мой мозг, — неохотно признался Том. — Я верю в магию, но… не в такую, — он обвел взглядом кровь, хлам и пурпурное небо, нависшее над ними двумя. — Выручай-комната сильно исказилась… И что меня беспокоит больше: я не чувствую большого удивления, страха или еще каких эмоциональных ощущений. Признаюсь, меня нелегко изумить, однако даже такое для меня… слишком. Это ненормально. — Что есть нормальность, а что есть ненормальность? — протянула девочка. — Нет, это не галлюцинации перед тобой, просто твой мозг отключил страх и изумление, чтобы тебе было легче находиться здесь, иначе сойдешь с ума.       Это были последние ее слова. Время истекло. Тома снова затошнило, а тело стало легким перышком. Девочка расплывалась перед глазами, превратившись в желтое марево. Ее слова слышались как из-под толщи воды, далекие и холодные, как Ледовитый океан. Он закрыл глаза и превратился во тьму, в коей его поджидали внутренние тревоги, пышно распустившиеся в теле, накаченном красными бобами. Ему предстояло снова пройти через обряд боли и воспоминаний, что томили душу, а в ушах стоял звон и худая маленькая девочка напевала: «Падает Лондонский мост». Его ли она мираж? Том не знал, но чувствовал, как от душевных терзаний внутри сходит с ума.