Скоро рассвет

С того момента, как Скрудж вышел прогуляться, прошло три часа, а на часах пробил полдень, что значит, уже два часа он разговаривает с этой миловидной женщиной. Как оказалось, она ещё не вышла замуж и даже ни с кем не встречается. — Таких женщин, как вы, расхватывают как горячие пирожки. Странно, что вы ещё не замужем. Вы не подумайте, Скрудж вовсе не собирался на ней жениться. Куда уж там, ему за сто пятьдесят, а ей, поди, и сорока нет. К тому же его дни уже сочтены. — Я строю свою карьеру, и меня ничего не должно держать в одном месте. А свадьба лишь очередное бремя, привязывающее тебя к одному городу, — промолвила она. — Но как же родственники? — миллиардер уже и не представлял свою жизнь без родни. Сколько ошибок бы он совершил, если бы не семья и близкие друзья семьи. — Вот тут-то всё сложно… Эм, вы увлекаетесь рыбалкой или, может, охотой? — собеседница старалась сменить тему, лишь бы не отвечать на вопрос. Скрудж понял, что для неё это больная тема. . . Какой недавно была и для него. Почему-то селезню вспомнился стишок, который нечасто, но всё же всегда шёпотом говорила, его давняя напарница, О’Гилт: «Умей смеяться, когда грустно, Умей грустить, когда смешно, Умей казаться равнодушной (ым), Когда на сердце нелегко». Голди молвила этот стишок лишь тогда, когда они сближались до предела (перед этим самым, кхем, действием. А этих случаев, скажу я вам, было всего три). Это был мягкий отказ, слишком мягкий (не тот, когда получаешь железкой по морде), значение которого знают лишь они двое. — По молодости бывало и рыбачил, и на охоту ходил. Картина голубоглазки была готова, и по виду обладательницы новоиспечённой картины было понятно, что ей здесь делать больше нечего. Между собеседниками повисла напряжённая тишина. — Приятно было пообщаться, но мне уже пора, — произнесла, взглянув на наручные часы, женщина. — До свидания. — Взаимно, до свидания. Женщина сложила мольберт и подхватила его вместе с остальными атрибутами. Скрудж же смотрел вслед удаляющейся художнице. Просто смотрел. В кои-то веки он просто смотрит и ни о чём не думает. Но вот утка скрылась за деревьями, и мысли снова поглотили старика. Посидев ещё немного, МакДак встал и направился в больницу где каким-то чудом всё ещё стоял на учёте. МакДак шёл туда пешком. Хотя, если подумать, последние лет сорок он передвигался по городу только в лимузине. Селезень смотрел на небо: шарик улетал ввысь, шарик в форме сердечка. Ему легко, беспечно, он* знал, это невечно. Его отпустила какая-то влюблённая пара. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Обращение к читателям. Мне уже надоело искать замену для имени нашей художницы, поэтому я открою вам её имя. Только имя, не фамилию! ∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆∆ Ливиан шла по городу. Уже без тех вещей, с которым она вышла из парка. Один её очень хороший знакомый** забрал вещи, пообещав отвезти их к ней домой, и заодно сбагрил ей его дочурку. Девочка, в принципе, послушная, в чужие дела нос не сувала. Просто её знакомый не умел обращаться с детьми, да и занят он был: на работе детям не место, покалечатся ещё. Девочку звали Латинией, в честь Ливиан, коротко — Лия, Ати или Тина. Девчонке было тринадцать лет, у неё были огненно-рыжие волосы и глаза цвета изумруда. Как и Ливиан, свои волосы она собирала в высокий хвост. Быстро, удобно и практично. Ливиан и Тия, как ласково она называла свою временную подопечную, направлялись в развлекательный центр «Фанзо». Прямо у входа в заведение у блондинки зазвонил телефон. На экране высветилось «Сестрёнка». Дабы не задерживать очередь, она быстренько прошла и отправила Тию веселиться. Ей предстоял тяжёлый разговор. Наконец Ливиан ответила на звонок: — Я слушаю тебя, Голди.