Recovery

      — Тебе б движок поменять. А лучше — машину. Что-нибудь из углепластика, с атмосферным бензиновым V12 и скоростью больше трехсот километров в час, м?       — Эта малышка со мной с девяностых. Помнишь девяностые, Тони? Ты ходил пешком под стол и собирал одномоторных роботов.       — Мне было двадцать, и я три года как закончил МИТ.       На дорогах тонкий слой снега; девственно-гладкие сугробы на газонах выглядят склеенными из ваты, кружат над землей снежинки. Окружающая действительность бела настолько, что слепит глаза.       Рядом с потёртыми родительскими чемоданами блестит красно-золотая броня. На неё опускается пара снежинок, взгляд цепляется за знакомую линию пайки, и Тони спешит захлопнуть крышку багажника — почти беззвучно ударяется сталь о сталь. Поднимается ветер.       Тони поворачивает голову на щелчок зажигалки.       — Давно куришь?       — О, что это. Я слышу упрёк в твоём голосе?       Прислонившись спиной к задней дверце машины, Говард затягивается неспешно. Откидывает голову, прикрывает глаза и через секунду-другую с наслаждением выдыхает сизый дым. У дыма нет запаха, у самого Говарда — седых волос, и он вообще весь такой лоснящийся, прорисованный чётко и будто бы отдохнувший. На нём безразмерная рубашка, расстёгнутая свободно, льняные штаны и пара снежинок в смоляных волосах — он во всём белом, под стать миру вокруг, чуть светящемся.       Стряхивает пепел на землю и вновь затягивается. На лице его ни всезнайства, ни насмешки, только лишь философски отстранённое выражение.       — Не волнуйся, мой милый Тони. Мне уже ничто не навредит.       Джарвис — в излюбленном чёрном жилете поверх всего белого — придерживает дверь для выходящей из дома Марии. Она одета точно так же, как Говард, придерживает от ветра соломенную шляпу и улыбается — её тоже не тронула старость, она тоже в своих «чуть до сорока». Тем не менее, в глазах её усталость и спокойная мудрость; на Тони она смотрит с нежностью и беспокойством. Подходит совсем близко и дотрагивается рукой ему до правой щеки, а он и не против совсем: закрывает глаза и требовательно льнёт к ладони, касается тыльной стороны пальцами.       Холодная рука матери на горящей сыновьей щеке. Идеальный баланс.       Жжёт, на самом деле, не по-настоящему — боль фантомная, и черт знает причину. Зато вот эмоции вполне натурально переваливают через край, и Тони так много хочется рассказать, так хочется поделиться с самым близким своим человеком хоть каплей переживаний, чтобы мама прижала к себе, успокоила, чтобы сказала, что всё будет в порядке, но нарушать тишину Старк не смеет. Будто стоит ему издать хоть звук, мама сразу исчезнет. Да что только мама — исчезнет всё, и он останется в снежном царстве совсем один.       Посему Тони лишь прижимает крепче к щеке материнскую ладонь и вдыхает глубже едва уловимый запах свежести. Вторую руку Мария кладёт на потухший реактор, подаётся ближе и мягко, но настойчиво прижимается губами Тони ко лбу. У него перехватывает дыхание.       Она вновь улыбается и забирает у Говарда сигарету, чтобы тут же затянуться самой. Когда садится справа от водительского, Джарвис дверцу не закрывает — чинно стоит возле, наблюдая, как блёстки-снежинки кружат в сером облаке дыма.       Говард недолго смотрит Марии вслед, а затем, наконец, подается к Тони, чтобы совсем неожиданно щёлкнуть по носу — таким обычным родительским жестом. Тони смотрит недоумённо, но не успевает задать вопрос, как отец жмёт на прощение руку Джарвису. Когда дворецкий отходит, сам Тони подходит к машине. Тянет ручку, но дверца не открывается.       — Пап?       — О, нет, — Говард оборачивается через плечо. — Тебе ещё рано.       — Но… мой костюм…       — Да, помню. Пусть остаётся.       Тони поворачивается в отчаянной растерянности к Джарвису, но того за спиной не оказывается. Его вообще нигде уже нет, сколько не верти головой — рыкает мотор, и, прежде чем Тони успевает понять, машина родителей исчезает тоже.       Он стоит босыми ногами на заснеженной лужайке перед родительским домом — совсем один. Холодок колет лицо в тех местах, где тают снежинки, и Тони вдруг запрокидывает голову, жмурясь от солнечного света и снега — выдыхает полу-прозрачное облачко пара, и на лице расцветает улыбка.       Тони тихо смеется.       Давно он не чувствовал себя так хорошо.

***

      Перед глазами — стена. Белая.       То есть, простая себе стена, без узоров и цвета. Старк видел уже эту стену раньше, только вот в первый раз на ней была голограмма парня, запускавшего в гараже ракету, а во второй — огромный аквариум с золотыми рыбками. Они пялились на Тони своими глупыми выпученными глазами, но, как только он встречался взглядом с одной из них, остальные испуганно шарахались в стороны.       А ещё как-то раз перед этой стеной Тони видел деревце с большими розовыми цветами. Говорящий енот продавал лимонад.       Сейчас же стена белая. Просто… белая.       И всё.       В голове царит тяжёлая пустота. Как только проходит эйфория ото сна и сознание возвращается в исходную точку, по телу расползается тянущая боль, и Старк понимает, что не может пошевелиться.       Тяжелые веки опускаются сами собой.       В следующей за этим темноте тоже ничего нет — ни говорящих животных, ни зеленых человечков, ни даже смутно-знакомых лиц. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем давящее на голову напряжение слабеет, и Тони пробует пошевелить пальцами — правую руку он вообще не чувствует, нога слушается плохо, и движения отдаются мурашками, зато вот левая часть тела работает вполне исправно, если не обращать внимания на временное колючее онемение.       Тони чувствует, как встрёпывает волосы порыв ветра, а вместе с ним прилетает слабый запах кошенной травы. За противным скрежетом колёс раздаётся бибиканье и грозная ругань чьим-то приглушенным голосом; Тони слышит рядом шелест переворачиваемой страницы и тихий вздох.       Пахнет… хот-догами.       Старк снова открывает глаза.       — Здравствуй, Тони.       Женский голос уставший, тихий. Пеппер, о, я помню Пеппер, я люблю её, сидит в кресле возле окна, мягко улыбается и смотрит внимательно. А у Тони лёгкие будто скованны, он не может набрать достаточно воздуха и опять прикрывает глаза. Пеппер опускает взгляд на папку с документами — ей, в общем-то, не впервой здороваться и не получать ответа.       Она переворачивает лист с отчетом, склонив голову, и ряды цифр превращаются в рябой узор, слегка смазанный утомленным сознанием. Пеппер уже не особо вникает в то, что читает. Массирует гудящие виски и чувствует, как постепенно перестают давить на голову воображаемые тиски, а лицо расслабляется.       — Привет… Пеп.       Папка с документами выскальзывает на пол.       — Тони.       Он поворачивает голову вбок, а Пеппер мигом оказывается рядом — опускается на колени у кровати, сжимает лежащую поверх одеяла руку. Выглядит измотанной: из собранной наспех прически выбиваются длинные светлые пряди, на бледном лице веснушки кажутся в разы ярче, как и тёмные круги под глазами, а взгляд у неё беспокойный, но неожиданно воодушевленный. Чуть заметно блестят глаза.       Мотая головой, она улыбается.       — Ты…       — …выпил бы… сейчас… кофе, — соображать трудно, лимит на количество слов в предложении исчерпан. Старк вновь проваливается затылком в мягкость большой подушки и устало закрывает глаза. — Да.       — Боже, Тони, это ты, — Пеппер смеется, крепче сжимает его руку и чувствует, как прорывает плотину: слёзы облегчения застилают глаза, текут по щекам, и, чёрт возьми, неужели она наконец счастлива? — Боже.       Последние недели за пару секунд пронеслись в памяти — и тепло заискрившейся в сердце надежды, когда Тони вышел из комы, и нарастающее волнение, когда его отключили от аппарата ИВЛ, и неспособность сдержать слёз, когда стало ясно, что бодрствует он чаще, чем спит. И даже спад уверенности, когда он больше двух дней не реагировал ни на неё, ни на кого-либо ещё, только пялился в одну точку, прежде чем отключиться вновь. Это были, пожалуй, самые долгие дни и самые трудные — когда Морган, усердно красившая мелками новый рисунок, спрашивала, скоро ли папа вернётся домой, Пеппер с улыбкой целовала дочь в лоб.       Она не могла обещать.       До этого дня.       — Я здесь, — как обет. Голос у Тони тихий и с хрипотцой, на Пеппер он смотрит из-под полуприкрытых век, а сама она вытирает пальцем слёзы.       — Не надо, не говори так много, тебе нужно беречь силы. Тони, я… боже, ты даже не представляешь. Я думала… ох, Тони, я думала, ты… я готова была… — она опускает лицо ему на грудь и смеется. — Никогда, никогда больше не смей так делать, ладно? Слышишь меня, Старк? Никогда. Ты… ты вернулся. Вернулся, боже. Всё позади. Ох, Тони.       Её плечи сотрясаются от судорожного вздоха, но она честно пытается перестать плакать. Старк прилагает нечеловеческое усилие, чтобы вначале несильно сжать и разжать пальцы левой руки, а затем поднять её — сил хватает лишь на то, чтобы, подняв, сразу опустить ладонь Пепс на затылок.       Она улыбается в одеяло, прижимаясь лбом к реактору. Тони закрывает глаза — вот он, здесь, его шанс, его выбор. И всё позади.       Всё позади.

***

      — Ты видишь? — Старк приподнимает подбородок, разглядывая себя в зеркале. Нелепые очки, пара мелких царапин и тянущийся по шее под больничную робу тёмный след от ожога на правой половине лица — это, конечно, не для обложки «Форбс», но журналисты поколдуют в фотошопе и выпустят статью вроде «шрамы украшают мужчин». — Что-то мне подсказывает, что я не в том возрасте и положении, когда смена имиджа происходит по щелчку пальцев, но ещё пара дней, и борода у меня безвозвратно будет, как у этого… ты помнишь? Волшебник из фильма, там ещё про кольца что-то было, как же он…       — Гэндальф?       — Точно.       Роуди продолжает нарезать апельсин дольками, усердно отделяя мякоть от кожуры — только и слышен стук ножа по дощечке. У Тони не палата, а крохотная квартира: тут тебе и широкая удобная кровать, и пара кожаных кресел, и книжный шкаф, и телек, и холодильник, и кухонный столик возле двери, одним словом, развлечения на любой вкус. Кроме, разве что, железок и инструментов, но с подвешенной в гипсе рукой молотком особо не помашешь.       Старк откладывает зеркало и устало прижимается затылком к стене.       — Я брежу. Не могу больше валяться без дела. Пеппер говорит, меня скоро выпишут, но, честно? Звучит неубедительно.       — Тони, ты пришёл в себя несколько дней назад, — поднос, на котором тарелка с апельсином, пара салфеток и одноразовая вилка, Роуди устанавливает прямо перед Старком, а затем садится на стул возле. — Дай своему организму восстановиться. Ты же понимаешь, это всё совсем не так… просто.       Вилка с кусочком апельсина так и повисает над тарелкой в чуть дрожащей руке — Тони поворачивает голову к другу, нахмурившись.       — Я ничего не помню.       — То есть… совсем ничего?       — Ну, как. Танос кинул в меня Луну. Половина всего живого превратилась в пыль. Родилась Морган. Пеппер сломала руку, упав со стремянки. Это когда было, лет пять назад? Потом мы обсуждали возможность путешествий во времени, — Старк отправляет апельсин в рот и накалывает следующий. — Брюсу удалось соединиться с Халком, стать зеленой громадой под три метра и, вроде, щёлкнуть пальцами в новой перчатке с Камнями. А потом началось месилово, кажется, я отключился ещё в начале. Помню, как налетел на Таноса, когда у него была перчатка, а он просто… отшвырнул меня,  — пожимает плечами, жует и, помедлив, вновь поворачивает голову к Роуди. — Я смутно помню бойню и совсем не помню детали. Разве что чувство, будто внутри взорвалась бомба, и меня вот-вот разнесёт на куски. Кажется, я готовился героически помереть, но не срослось?       Разговор прерывает тактичный стук в дверь, а следом за ним — появление в палате высокого мужчины с прилизанными волосами и аккуратной бородкой, одетого в синюю… минутку, что это? Тога?       Следом за ним входит Пеппер. Старк прочищает горло, поправляет очки.       — Привет, Тони, — незнакомец останавливается, кивнув Роуди. — Как себя чувствуешь?       — Мм, вполне… жизнеспособным?       — Ты меня не помнишь, не так ли?       Пеппер смотрит на Тони выжидающе и подсказывать явно не собирается; Роуди, поднявшись со стула, неловко потирает ладонями, и это тоже не помогает — Тони хмурится, силясь вспомнить, и сует в рот апельсин. Лицо у собеседника смутно-знакомое, да и только.       — Мы познакомились на костюмированной вечеринке?       — Оставите нас ненадолго? — незнакомец оборачивается к Пеппер, и Старку, конечно, хочется, чтоб никто никого не «оставлял ненадолго», но в результате он провожает жену с другом настороженным взглядом и остаётся один на один с загадочным любителем тог.       Тот, в свою очередь, подходит ближе, останавливается перед высоким изножьем кровати.       — Провалы в памяти. Ничего, это нормально. Ты пробыл в коме двенадцать дней, до этого перенёс сложную операцию, а ещё раньше — фактически умер. Для первой недели бодрствования ты поразительно стабилен, — мужчина вздохом встречает скучающий взгляд Старка. — Доктор Стивен Стрэндж. Мы вместе сражались. Вроде как.       Стрэндж.       Вот, значит, кто подарил Тони тот куцый красно-желтый букет, что стоит на окне среди прочих.       Тони… другого пути не было — если ради защиты Камня придётся пожертвовать вами, Старк, или ребёнком, я сделаю это, не раздумывая — как ваше эго помещается в эту броню? — если расскажу, что случится, этого не случится — четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять…       Просто скажи, ты хочешь жить?       Да, точно. Они виделись раньше.       — Колдун, — тянет Тони, суя в рот последнюю дольку апельсина. — Какими судьбами? Кролика в шляпе потерял?       — Врачебные формальности. У меня для тебя две новости — хорошая и не очень. Хорошая в том, что ты быстро идёшь на поправку. Твои органы функционируют без искусственной поддержки, память скоро вернётся, лежать тут будешь недолго. Плохая же новость в этом, — Стрэндж кивает на загипсованную руку. — Подробности ты вряд ли помнишь, но, когда ты надел перчатку с Камнями, они начали тебя сжигать. Поэтому у руки, на которой была перчатка, были повреж…       — Прости, я сделал… что?       Стивен чуть вскидывает брови.       — О. Так ты… ничего не помнишь.       — Нет-нет, я не… я? Ты хочешь сказать, что я… — Тони не помнит половину всего, что происходило в последний месяц, зато вот всё известное нецензурное в сознании всплывает мигом. — Нет.       Блики, вспышки, грохот, удары, слабая фантомная боль там, куда получал — память… возвращается. Медленно, кусками бессвязными, но возвращается.       А я… Железный человек.       Старк снимает очки и трёт переносицу.       — Тони?       — Порядок. Полный порядок, полный, если не считать вполне объяснимый, всеобъемлющий человеческий ужас. И, кажется, у меня только что подскочило давление. Прежде чем я словлю паническую атаку, скажи — это я умер не до конца, или ты меня воскрешал?       — Вернул к жизни ты себя сам, я лишь погонял по тебе регенерационную энергию. И в данный момент это единственное, что тебе надо знать. Возвращаясь к твоей руке, как я уже сказал, из-за Камней были повреждены глубокие слои кожи. Новая там уже не вырастет; поврежденные участки затягиваются чистым коллагеном, и на этом месте образуются нечувствительные соединительные ткани. Иными словами, эта рука уже не восстановится. Мне жаль.       Тони смотрит куда-то мимо. Золотой свет сочится сквозь полу-прозрачные занавески, остаётся на стене ровными полосами, и в данный момент они — единственная, кажется, гармоничная вещь в мире. Ухватиться за мысли в попытке собрать сложный паззл не удаётся; в голове царит хаос, грозящий снести защитный барьер вакуумной пустоты, и, кажется, Старка мелко трясёт, только он это не чувствует. Возможно, трясет его только внутри. Фигурально.       Он снова прижимается затылком к стене и глядит на дверь у Стрэнджа за спиной.       — Я понимаю, как это тяжело, — вдруг говорит маг, опустив взгляд на свои руки, — осознавать, что больше не сможешь делать то, чему посвятил всю жизнь. Но твой случай не безнадёжен. Протезы. Медицинское оборудование…       — Хорошо, — обрывает Старк. — Пусть будет так.       — Хорошо. Если ты так говоришь.       — Мне достаточно и одной здоровой руки, чтобы поднимать дочь.       Губы Стрэнджа трогает улыбка, а Тони резко выдыхает, мотнув головой:       — Так, окей, приятель, прости. Мне нужно кое о чём подумать прямо сейчас, и, знаешь, было бы неплохо, чтобы ты, если, конечно, закончил… ну, скажем, исчез.       — Разумеется.       Уже открыв дверь, Стрэндж оборачивается:       — Тони? Я рад, что ты с нами.       Несколько возмущённый голос останавливает Стивена на пороге.       — Нет, — Тони хмурится, и во взгляде его привычное упрямство. — Я не «с вами». Не совсем «с вами». Я с Пеппер и Морган, со своей семьёй. Все эти битвы, опасности — уж не думал, что когда-нибудь скажу это, но, правда, взгляни на меня. Я стар для такого дерьма. Не то чтобы я сдаю костюм в утиль, нет конечно, просто Железному человеку пора на пенсию. Ищите на скамье запасных. Или вообще… не ищите.       Стрэндж щурит глаза, прикрывает дверь. Тони сминает пальцами одеяло, затем откладывает на тумбочку тарелку с лужицей кислого сока и рядом же кладёт очки.       — Я подстрахую спину, — произносит наконец, вновь глядя на Стрэнджа, — но в полымя не полезу. Это последний шанс. Действительно последний. Если я смог выжить сейчас, то лишь для того, чтобы до самого конца быть с семьей.       И что в его взгляде — сомнение, страх, вина? Просьба?       Наконец, Стивен кивает. Улыбается, вновь кивает — теперь в знак прощания — и исчезает за дверью. Пожалуй, за этим-то он и пришел: хотел увидеть, услышать; хотел убедиться, что понимает. Старк вернулся не из чувства вины, не из особого благородства и вовсе не для того, чтобы вновь взвалить ответственность за весь мир себе на плечи — он вернулся, чтобы прожить ту жизнь, о которой всегда мечтал.       Потому что пять лет — недостаточно.       Потому что Тони Старк — вполне себе заслужил.       И Стрэндж обещает. Как бы там ни было.       Тони сможет теперь отдохнуть.