Мимолетное по "Гоголю" и пр.

Дом Андрей приводил в порядок добрых полгода. Ему достался дырявый со всех сторон остов, да покосившиеся перекрытия. Пришлось потрудиться, попутно работая на лесоповале в пяти верстах от поселения. Было тяжело. Очень тяжело. Особенно не хватало родных и близких, в частности, старшего брата. Эраст всегда был элементом разумности в его жизни, тем, кто ни разу не сказал ни одного лишнего слова, и всегда знал, что Андрей его любит. Не подвергал сомнению, не давил на чувство вины (как маменька), не мучил, как та женщина, из-за которой он так глупо поломал свою перспективную жизнь. Конечно, всю влюбленность в нее как ветром сдуло еще в паровозе на Сибирь. Поломал все... И теперь совсем один здесь, в Сибири. Чистенький холеный юнкер, умеющий фехтовать и свободно говорить по-английски и по-французски, теперь учился обращаться с топором, колодцем и телегой. Это тебе не шпага, не карета и не безропотная Дуняша, которая все делала по дому сама. Здесь Андрей был предоставлен сам себе. Здесь он молился Богу, быть может, впервые за всю жизнь - искренне. Он молился не за себя, а за старшего брата, за родителей, за всю свою прошлую жизнь, которая, можно сказать, что и оборвалась. Но он выучился брить и стричь, это приносило дополнительный доход. Андрей очень надеялся попасть под амнистию... Наивно, но не хотелось бы возвращаться в Москву с пустыми руками. Август выдался сухим, жарким, Андрей, похудевший за этот год с лишним, осунувшийся, заросший невнятной щетиной, брел пешком с работ, а солнце уже клонилось к закату. Все, чего хотел ссыльный юнкер - это взять льняное полотенце, чистое белье, искупаться в речке-переплюйке, поесть ранних яблок да и завалиться спать. Здесь все дни похожи один на другой. И Андрей тоже перестал понимать, когда кончается один, начинается следующий... Он сразу понял, что в доме кто-то есть. Воры? Но что воровать у ссыльного, который за год совсем никаким скарбом не успел зарасти? Андрей тихо снял со стены серп и медленно пошел вглубь дома. В нос ударил знакомый запах одеколона, и Андрей не сразу понял, почему к горлу подступили слезы. Так всегда пахла шея его старшего брата. Когда он вечером приходил навеселе и обнимал его - так пах его брат. Когда утром Эраст собирался на службу и Андрей, как всегда опаздывающий, спешил выбежать раньше, - этот запах был свидетелем их утреннего прощания. - Эраст?.. - подал голос Андрей. И звук разнесся по дому предательски тихо, потому что это были первые слова, что он произнес за долгие дни, - Братец, ты?.. Как совестно было за внешний вид, за заросшее худое лицо, за огрубевшие руки. Но здесь не Кисловодск, а он - не отдыхающий. Так думал Андрей, не зная, что в этом мысли у него с братом сходятся. Серп со звоном отброшен в сторону. Эраст совсем не изменился. Да и что там - год лишь прошел. Та же седина в висках, синие глаза, только вот не улыбается уже. Но Андрей догадывался, что в последнюю очередь способен сейчас вызвать улыбку на чьем угодно лице, не говоря уже о брате. С приездом Фандорина дом словно осветился, стал теплее. Воспоминания всколыхнулись и поднялись роем в сердце юного преступника: как они разъезжали в фельетоне, как он рассказывал о далекой стране Японии, как требовал вести себя прилично... И как пахли его руки и щеки, когда чуть подвыпивший юнкер лез обниматься и целовать любимого старшего брата. - Как же ты добрался? - севшим голосом прошептал Андрей, - Я не видел коляски у дома.. Первым желанием было броситься брату на шею и разрыдаться, умолять о прощении, умолять, чтобы тот не уезжал обратно, чтобы не бросал его тут. Но как же он это сделает - грязный, резко пахнущий по́том и табаком, с колючей щетиной? Да и Эраст никогда не любил объятий, поджимал губы и терпел. Андрей на негнущихся ногах подошел к брату и, упав перед ним на колени, обнял за ноги, прижался лицом к бедру. - Прости меня, Эрастушка, прости, пожалуйста... Я так оплошал... Опозорил тебя, как же глупо это все, как глупо... Я думал - отречешься, возненавидишь... Мужики здесь все пьют, а я не могу, Эрастушка, ведь от этого еще хуже становится, книги читаю, как ты велел бы, что нахожу, то и читаю, вспоминаю арифметику и историю, чтобы совсем не превратиться в селюка... А все кругом не терпит такого, - Андрей плакал, глотая слезы и склоняясь все ниже, к щегольским ботинкам Фандорина, - Ты прости, что не писал, я думал, ты не захочешь знать, думал, чего теперь?.. Двенадцать лет, Эраст, двенадцать лет здесь мне жить вдали от дома... И вдали от тебя. Так тосковал, хоть волком вой, на охоту хожу, когда можно, неделями в лесу выживаю, лишь бы голова не думала, только бы не сожрать себя. А ты приехал. Господи, да как же я счастлив теперь. Надолго ли? Голодный, небось. Давай я пойду вымоюсь да приготовлю тебе чего. Я тут, знаешь, недурно выучился кашеварить, так что... Андрей вскочил на ноги. Все же, сердечные дела никуда не денутся, а брата покормить надо.