Альфа и омега

Тикки действительно считал себя больным ублюдком, который не имеет права на какое-либо личное счастье. У него были причины так думать: сначала он увел у студента его любовь, пусть и случайно, увлекшись молодым амбициозным студентом, который и сам был не прочь познать различные предметы в более практической и горизонтальной плоскости; а затем влюбился в альфу. Да еще и в дядю Истинной пары человека, которому он когда-то едва не разрушил жизнь. Португалец прекрасно знал, что Канда очень тяжело переживает разрыв с Алмой, которому на тот момент было совершенно плевать, что кто-то где-то едва ли не душу готов был положить, лишь бы вернуть любимого тогда человека. Знал он также, что был очарован и практически покорен ветреным юношей. Но ветер в голове того принимал угрожающие масштабы, и вскоре стало ясно, что пусть сквозь съехавшую крышу и видно звезды, это далеко не всегда приводит к желаемым последствиям. Карма сошел с ума, и вскоре вокруг него появился характерный запах гнилых фруктов и тухлого мяса, свойственный омегам крайне легкого поведения, не заботящимся о том, кого они пускают в себя. Омега пропадал по несколько дней, и сколько бы тогда еще любящий альфа не искал своего избранника — отыскать было проще иголку в стоге сена. Но не зря говорят, что карма всем воздаст по заслугам, и потом свою влюбленность в альфу мужчина принял стойко и с полнейшим осознанием своей обреченности. Начиналось все весьма прозаично, как пишут в бульварных романах про истинных партнеров, предназначенных друг другу самими небесами. На этом моменте Тикки всегда кривился, когда племянница Роад зачитывала из бульварного романа очередную подобную пафосную формулировку, а потом томно вздыхала, жалея, что не сумела родиться альфой или омегой. Беты не были редкостью, но вот про Истинные пары среди них никто не слышал. А каждая девочка, хоть раз бравшая в руки романы для своего возраста, знала, насколько прекрасно встретить своего суженого, насколько ярким становится мир вокруг, насколько прекрасно было даже просто идти рядом с ним по одной улице… — Суженый мой суженый, голос твой простуженный… — скучающе поддразнивал он юную Камелот, когда та уговаривала его на Святочные праздники погадать, какой же омега достанется дядюшке, пусть бы тот издевался над ритуалами и был настолько несуеверным, что пару месяцев разгильдяйства брился, глядя в разбитое зеркало. И никогда, никогда он не видел четкого лица этого человека, пусть бы какие-то смутные и неясные образы ему снились потом, больше похожие на наваждения. Теперь Микк прекрасно знал, почему он никогда не видел лица или не слышал голоса, имени. Потому что не омега был ему парой, неправильному, искореженному и разбитому. Никогда еще мужчина не чувствовал такой пустоты, как теперь… Но лучше по порядку. Так вот, все начиналось, как в стареньком романе племяшки. Это было Рождество. О, прекрасная пора, все только укрылось снегом, белоснежное слепящее и восхитительное. Он только-только избавился от мучительного влияния Алмы, который сбежал с очередной пассией и не думал даже давать знать о себе, что не могло не радовать альфу. Облегчение от исчезновения из его жизни конкретно этой омеги было настолько сильным, что даже глушило чувство вины, обычно не дававшее альфам расслабляться и терять из поля зрения свою пару. Тогда-то он и почувствовал запах. Манящий, едва уловимый, он настолько явно выделялся среди ароматов остальных омег в зале, что Микк удивился, как никто другой еще не учуял столь прекрасное благоухание. В нем было что-то неуловимо знакомое, приятное и родное, однако нотки были настолько тонкими, словно бы в воздухе висела паутинка, а уловить ее было крайне сложно, пусть бы этот след манил, будто охотника — желанная добыча. Но все разговаривали, как ни в чем ни бывало, и альфе ничего не оставалось, как поддаться запаху и пойти по его зову, повинуясь еще и любопытству: этого аромата мужчина никогда не чувствовал в академии, а значит, искать следовало среди новеньких омег, только накануне пришедших в Черный Орден, возможно, переведенных студентов или преподавателей, чем акума не шутит. И в тот момент где-то в глубине испачканной прошлой любовью души шевельнулась смутная надежда, что в этот раз все будет иначе, и он найдет свою пару, ту самую, о которых так грезила Роад и зачитывала избранные отрывки, пока дядя пытался читать свои книги перед камином, поменьше обращая внимание на девочку. И в тот же день, как Тикки почувствовал этот аромат, его внутренний зверь сошел с ума. Это было хуже наваждения, настоящая лавина эмоций и ощущений. Если бы это можно было описать какими-то вменяемыми словами, то больше всего эти ощущения походили бы на фейерверк из искр, которые опалили кожу и оставили после себя обжигающие точки на коже, заставляя ее покрываться мурашками, а затем леденеть, будто погруженную в жидкий азот. Тикки, казалось, не мог выносить столько всего и сразу, его нервная система была перегружена на какое-то мгновение, и каждое чувство взбесилось, превратив Микка в марионетку с оборванными нитями, автоматона без управления. Запах был удивительно знакомым. Постоянно знакомым, невыносимо и от этого еще более подозрительным. Он преследовал повсюду, неотступно, как наваждение, и его источник был совершенно неуловим. Стоило только Микку придти в какой-то кабинет, как он ощущал буквально шлейфом то самое, странное. Стоило ему придти в какой-то кабинет, как его могло окутать целым облаком этого чудесного, практически неуловимого аромата, а в каких-то кабинетах он был лишь слабым, нежным напоминанием. По коридорам он вился незаметной ленточкой, и порой казалось, что мужчина чувствовал его от некоторых омег из школы, будто бы они какое-то время находились рядом с источником — однако не настолько сильно, чтобы подумать, что у них была связь. Это было изощренной, невыносимой пыткой, от которой страдали все органы чувств и сама сущность молодого преподавателя, сведенная с ума недоступной ему целью. И лучше не становилось при этом: когда мужчина удалялся от предполагаемого источника запаха, ему становилось только хуже, будто наркоману, у которого забирали дозу. Все начинало болеть, кости ныли, суставы словно вырывало и дробило, а кожа горела, будто политая слабой кислотой. Это было самое кошмарное ощущение, которое испытывал когда-либо Микк за свои годы. Такого не было даже когда Алма снова сбежал с очередным ухажером. Вот только к тому времени приятный аромат Кармы уже приобрел тухлые нотки, и мужчина больше не мог относиться к выбранному омеге так же тепло, как при их знакомстве. И потому для него стала полнейшей неожиданностью такая реакция собственного тела. — Мне кажется, я схожу с ума, — пробормотал Тикки и одним махом опрокинул в себя рюмку с коньяком, морщась от обжегшего горло алкоголя. Шерил, сидящий напротив, лишь покачал головой, косясь на младшего брата с легкой жалостью: таким разбитым и сбитым с толку мужчина видел братца последний раз, когда оказалось, что его возлюбленная омега — еще та шлюха. Тогда даже он, министр, опустился до площадной брани, высказывая Микку все, что он думал про Алму и его нездоровую нимфоманию. — То есть ты ощущаешь везде запах, источник которого не можешь уловить? — еще раз уточнил Камелот, грея длинные пальцы о крохотную фарфоровую чашечку с неизменным чаем. Сам Шерил был давно счастлив со своей женой-бетой и приемной дочуркой, так что ему было сложно понять метания альфы в поисках своего суженого-простуженного. — Именно. И почему-то мне все чаще кажется, что это запах не омеги, а альфы! — горестный вздох младшего брата заставил Шерила покачать головой и задуматься. Дело принимало слишком серьезный оборот: если гендерно однополые пары в силу третьего пола вполне себе были нормой, то пара только из альф или омег — нонсенс. И противостоять природе было бы крайне сложно, разве что если кто-то из пары не чистый представитель, а гамма, совершенно особый и крайне редкий вариант, сочетающий в себе признаки и альфы, и омеги. Как с группами крови: беты были первой группой, сочетающейся только по первичному гендерному признаку, альфы второй, омеги третьей, гаммы — четвертой, «универсальным донором». И, как и четвертая группа крови, встречались до обидного редко. Но портить брату настроение новостью, что он или гей, или встрял в гамму, Камелот не решился. — Ситуация может быть гораздо прозаичнее: понравившийся тебе запах может принадлежать омеге одного из альф, — выбрал самое адекватное из предположений министр. — В конце концов, вполне нормально, когда в парах запахи смешиваются. — Ну да, от тебя запахом Трисии тянет, даже с учетом того, что вы беты, — невесело хмыкнул Тикки, снова потянувшись к графину со спиртным под неодобрительным взглядом брата. — В любом случае — пока ты не узнаешь, кто обладатель твоего личного сорта героина, жить нормально ты не сможешь. Такая уж природа, — развел руками Камелот с тихим вздохом. И мужчина не мог не согласиться с братом: потому что, увы и к сожалению, облегчения не было, и он мог только лишь глушить эту постоянную боль алкоголем, никотином и какими-то рутинно-монотонными занятиями, только выводившими Тикки из равновесия. А спиваться Микк не хотел совершенно, ему хватило периода, когда в его жизни приключился Карма. Этот кошмар наяву, настоящая болезнь, которая едва не погубила альфу. А потому искать стоило — чем быстрее, тем лучше, пока организм окончательно не отказал из-за неожиданной гормональной ломки. Запах порой становился совершенно невыносимым, пусть и был неуловим, и в какой-то момент Микку даже начало казаться, что он страдает галлюцинациями, пока он не подошел вплотную к мужчине, который по непонятной причине ненавидел его практически с первого взгляда. В первое мгновение мужчина не мог понять, откуда притягательный аромат и как с ним совладать. Почему этот альфа пах самым чарующим для брюнета ароматом. Но в тот момент, когда он ощутил источник своего сумасшествия, сущность альфы проснулась и решила действовать самостоятельно, не откликаясь на зов здравого смысла и вообще разума как непосредственного участника жизнедеятельности. Потому что впереди стоял Кемпбелл, задумчиво глядя в окно и скрестив руки на груди, словно высматривал кого-то. И все ниточки тончайшей паутины из невероятного запаха свивались вокруг него, теряясь в коконе естественного аромата молодого альфы. Как могли сочетаться два совершенно разных запаха в одном человеке? Ответа не было, и даже воспоминание об Аллене с его феноменальной способностью менять собственный аромат не давало информации. Разве что… парфюм или запах другого омеги с которым Неа мог быть близок не так давно, а то и вообще его пары, раз флер так долго сохранялся и даже вплелся в цитрусовую амбру? Какое-то внутреннее чутье альфы подсказывало, что все было весьма просто, но совсем не так, как подсказывала логика, несмотря на то, что о личной жизни нового преподавателя не было известно ничего, а друзей среди коллег он так и не завел, по неизвестным причинам, которые, разумеется, никто и не догадался уточнить. Рука сама собой скользнула по бедру к талии, отмечая привлекательный изгиб и тонкую тазобедренную косточку, едва ощутимо прощупывавшуюся сквозь ткань, а самому Микку не пришлось даже сильно наклоняться, чтобы коснуться щекой слегка взъерошенных мягких волос и провести носом по шее, от ворота рубашки до трогательного ушка, туда, где концентрируется аромат любого омеги, даже если тот пользуется парфюмом для отпугивания потенциальных ухажеров и маскировки собственной принадлежности. Хотя мало какой омега решился бы косить под альфу… Точнее, таких самоубийц португалец вообще не встречал, но все же бывает в первый раз, как говорится. Вот только сам Кемпбелл совершенно не горел желанием подпускать к своему телу какого-то извращенца. Брюнет гневно выругался сквозь зубы, резко дернувшись, и Микк тут же согнулся пополам, тихо охнув: реакция коллеги была вполне предсказуемой для альфы, а печень крайне тесно познакомилась с локтем Неа и совершенно не обрадовалась такой встрече, ибо весь бок взорвался болью, да так, что перед глазами заплясали черные круги. С брезгливостью на лице, всем своим видом демонстрируя полнейшее отвращение, музыкант отшатнулся, нервно вздрагивая и потирая шею, в которую секунду назад уткнулся нос слишком наглого португальца. — Но… От тебя пахнет по-другому… не так, — удивленно прохрипел Микк, и Кемпбелл зашипел, словно разъяренный кот, а обычно нейтрально-золотые глаза, казалось, засверкали жутковатой холодной желтизной, от которой становилось не по себе. Если бы взглядом можно было убивать, то вместо нахала на клетчатом полу уже лежала кучка остывающего пепла. Но это было вне возможностей Неа, и потому он медленно подошел к согнувшемуся пополам мужчине, пугающе спокойный и улыбающийся одними губами, тогда как во взгляде ощущался целый ураган из отрицательных эмоций, от ярости до возмущения поступком. Изящные тонкие пальцы плавно провели по воротнику рубашки, а затем сомкнулись стальной хваткой на галстуке, вздергивая вверх ткань и заставляя и без того в полуобморочном состоянии находящегося Тикки задрать голову вверх и прямо посмотреть в глаза разъяренного альфы. — Ты что, действительно больной? Ты считаешь, что мог бы трахнуть альфу? Да я сам тебя выебу, только попробуй тронуть меня еще раз. Не приближайся даже, суицидник хренов, — почти ласково пропел Кемпбелл, наклоняясь так низко, что мужчины едва не сталкивались носами, а Микк мог думать только о том, что снова ощущает сквозь одуряющий, сшибающий с ног запах тот неуловимый оттенок, больше похожий на наваждение, но совершенно точно исходящий от Неа. Он сбивал с толку и заставлял дышать глубже до такого состояния, что нельзя было насытить им легкие, но его хотелось ощущать все больше и больше, не отпускать никуда. Все слова воспринимались словно сквозь воду или подушку, и в какой-то момент Микк поймал себя на пугающей для альфы мысли: он был бы даже не против лечь под этого мужчину. Видимо, подобная мысль посетила и самого Кемпбелла, и в золотых глазах появилось странное выражение, словно бы его внимание рассеялось под влиянием других мыслей. Большим пальцем, затянутым в белоснежную перчатку, Неа провел по нижней губе замершего, подобно сурку перед удавом, Тикки, и странно усмехнулся, показывая краешки белоснежных зубов, будто бы собираясь укусить. Англичанин чуть наклонил набок голову и приблизился — совсем немного, так, чтобы их губы практически соприкасались, а дыхание смешивалось, касаясь кожи и заставляя внутри все натягиваться вибрирующей струной, готовой лопнуть в любой момент. Ожидание повисло в воздухе, и Микк чувствовал, как внутри все скрутилось в тугой комок. Впервые он настолько хотел ощутить чужие губы на своих, настолько желал поцеловать кого-то, дотянуться, будто бы это было смыслом всей его жизни, единственной целью существования. Каких-то пара миллиметров… Вот только у музыканта были совершенно другие планы, и он, презрительно хмыкнув и дернув уголком рта в подобии усмешки, отпустил галстук, отчего Тикки рухнул на пол, лишившись поддержки своенравного парня. И мог только смотреть, как, чеканя шаг, уходит от него источник самого невероятного запах, который только существовал в жизни. Он был наркотическим, необходимым и при этом настолько притягательным, неуловимым и прозрачным, будто тончайший лед или потоки воды. И Тикки прекрасно знал что ощущал его раньше, пусть и не от человека, но от что-то настолько привычного и приятного ему, что от него внутри рождались спокойствие и легкая, почти невесомая задумчивость. — Ты жалок, — и это было последнее, что сказал Неа прежде, чем скрылся за поворотом, возвращая португальцу способность здраво мыслить, а не скулить от одного только запаха, сводившего все его рецепторы с ума. И с тихой, густой, будто патока, горечью приходило осознание, что, возможно, Кемпбелл и прав в своем жестоком вердикте касательно Микка. Он был совершенно раздавлен — этим влечением, собственной ненормальностью и преследующим его ароматом, скрытым, будто особенная нота парфюма, за коконом из цитрусовых. И если бы не врожденная гордость и упрямство, погруженный в свои мысли преподаватель так и остался бы лежать на полу, словно потерявшая нити марионетка, но урок постепенно подходил к концу, и через несколько минут коридоры наполнили бы ученики, спешащие на следующее занятие или по своим делам. Они бы наверняка заметили состояние Микка, а вести о том, что случилось, распространились бы по академии со скоростью лесного пожара. Репутация… Тикки медленно поднялся, напоминая куклу, которая учится управлять своими шарнирами. Боль понемногу утихала, хотя место удара все еще пульсировало, намекая на жирный и неприятный синяк в районе ребер. Благо, признаков повреждения непосредственно органа не было, значит, этот инцидент вполне удастся сохранить в тайне от любопытных и вездесущих глаз, пусть бы с такой гематомой он сам будет мучиться несколько дней. Мужчина выпрямился, расправляя плечи и морщась от прострелившей бок досадной боли, поправил пиджак, стряхнул невидимые пылинки и пригладил волосы. В оконном стекле отражался все тот же горделивый молодой учитель-альфа, который одним взглядом сражал наповал омег и улыбкой осчастливливал избранников. Вот только сейчас в золотистых глазах поселилась странная пугающая тоска, да и выглядели они немного припухшими и покрасневшими. Но если не приглядываться… Людям не свойственно замечать чужие неприятности, особенно у тех, кто не является близким и дорогим человеком. Любое шоу должно продолжаться. А сам альфа решил выкинуть этот эпизод из своей жизни, даже если нахождение непосредственно рядом с Неа приносило ему боль и заставляло сходить с ума в попытках разгадать тайну тончайшего шлейфа из неузнанного аромата.

***

Разгадка пришла — спустя практически неделю после этого инцидента. И пусть они сталкивались в коридоре, англичанин демонстративно отворачивался, не желая даже смотреть в сторону коллеги, а Микк, сохраняя полнейшее равнодушие на лице, мысленно выл от боли, как раненый зверь, стойко стараясь игнорировать неуловимый аромат, к которому привык настолько, что без него наступало состояние, похожее на ломку., но жизнь все равно шла свои чередом, оставляя за собой только болезненные ощущения и зудящий в голове вопрос, что именно вилось вокруг этого странного альфы с омежьим запахом, который. как оказалось, не ощущал больше никто. Микк спрашивал у других преподавателей про источник запаха — однако все лишь пожимали плечами, и только молоденькая преподавательница-омега наморщила носик, но так и не сказала, на что похож аромат по описанию: сама она даже не подозревала, что Тикки ощущает чей-то запах, еще и настолько необычный. Это любовь, сказали бы впечатлительные студентки. Это сумасшествие — таким был бы вердикт врачей. Это проклятие — как сказал бы Тикки, не в состоянии уже думать от сводящего с ума запаха. И словно бы поддавшись влиянию настроения преподавателя, погода портилась день ото дня, обещая разразиться чуть ли не бурей к концу недели. В кои-то веки он был рад надвигающейся непогоде: уж грозу-то альфа любил за свойственный только ей аромат, пусть бы сейчас мысль о специфических запахах вызывала лишь головную боль. Ливень настиг внезапно, когда мужчина возвращался в свою квартиру, решив воспользоваться не очень солнечной погодой и теплым летним днем. Вот только когда тучи сгустились за каких-то десять минут и решили пролить громокипящий кубок с неба, оказалось, что всего-то укрытия у альфы — сумка с документами, которой можно было разве что накрыть голову, чтобы не превратиться окончательно в вымокшее насквозь чудовище. Разумеется, после бега по пересеченной местности под дождем с попытками прикрыться непромокаемой, к счастью, сумкой Тикки выглядел немногим лучше местных бездомных, разве что его одежда была значительно дороже и целее. Но костюм требовал химчистку: брюки почти до ягодиц были запачканы грязью от огромных луж, насквозь мокрые, рубашке досталось от проехавшей мимо машины, а галстук напоминал линялую тряпку, которую было проще выбросить, чем пытаться восстановить эту вещь. Мужчине подумалось, что этот день не может быть еще хуже, чем сейчас. Пожалуй, чашка кофе была бы неплохим вариантом поднятия настроения, и уже вскоре маленькая домашняя кофемашина плевалась жгучей крепкой черной жидкостью в чашку своего счастливого обладателя, пыхтя и фырча. Как ни странно, к этой вещи обычно равнодушный португалец испытывал странное чувство привязанности и немного ностальгии: будучи юным и зеленым, на первую получку своей первой работы Микк купил именно эту старенькую уже кофемашину, лелея свое первое сокровище как зеницу ока. И пусть ему часто предлагали купить себе более технически совершенную модель, он неизменно отказывался от таких вариантов. Мужчину вполне устраивала его исправно работающая подруга, которая всегда была готова сделать еще одну чашку наполненной кофеином жидкости. В комнате было даже слишком тепло, и отчаянно хотелось вдохнуть хотя бы маленький глоток свежего воздуха. Альфе казалось, что стены собственной квартиры его душат, сжимают в своих каменных объятиях, чтобы никогда больше не отпустить. И спустя пару дней его труп, раздавленный и вывернутый наизнанку, найдут на полу квартиры, внешне совершенно не изменившейся, только полицейские будут удивляться, почему на двух противоположных стенах два одинаковых кровавых пятна… От этих мыслей Тикки слегка затошнило, и он поспешно толкнул ладонью раму окна, заставляя его бесшумно открыться и впустить в помещение воздух, которого так не хватало. Наваждение тут же отступило, а сам альфа прикрыл глаза, с наслаждением вдыхая полной грудью аромат. Аромат, от которого кружилась голова, внутри начинали порхать бабочки и скручиваться в комок все внутренности, будто в предвкушении чего-то необычайно важного, практически необходимого. Или кого-то… Мужчину словно прошило током от внезапного осознания. Кружка с обжигающим кофе упала на плитку и разлетелась на десятки осколков, а жгучий напиток слегка обжег ноги, но Тикки не обращал на это внимание. Он узнал неуловимый аромат. Неа Кемпбелл пах проливным дождем и грозой.